Проблема идеального. К 50-летию дискуссии с Э.В. Ильенковым.
О фальсификации Загорского эксперимента
О фальсификации Загорского эксперимента
1) Некоторые общие замечания о начале дискуссии, о моих оппонентах и фальсификациях, связанных с «Загорским экспериментом»
О том, что вопросы дискуссии, сохраняют определенную актуальность свидетельствует около двух десятков статей, по этой тематике, опубликованных в самые последние годы, в том числе в журналах «Вопросы философии», «Логос» и др. Большинство из них принадлежит сторонникам Э.В. Ильенкова, которые сохраняют сплоченность и высокую. активность. В этих статьях они по-прежнему отрицают роль генетических факторов в формировании личности, защищают ультрасоциологизаторскую концепцию развития общества, игнорируют значение биосоциальной проблемы, которая приобрела сейчас для земной цивилизации судьбоносное значение,. Они обвиняют меня, как и полвека тому назад, в «биологизаторстве», «позитивизме», «вульгарном материализме», «субъективизме», «софистике» и прочих смертных грехах. При этом они произвольно излагают мои взгляды, не утруждают себя приведением ссылок на мои публикации, а просто приписывают мне заведомо несостоятельные положения и затем гордо одним махом их опровергают.
Но, пожалуй, самое интересное состоит в том, что сторонники Ильенкова в качестве чуть ли не самого главного аргумента, в пользу его концепции, воспроизводят, как ни в чем не бывало, давно разоблаченные фальсификации Ильенкова, касающиеся знаменитого «Загорского эксперимента». Эти разоблачения были сделаны и жестко осуждены еще в 1989 году в книге материалов конференции. специально посвященной проблемам слепоглухоты, на которой наряду с философами и психологами выступали ведущие специалисты в области дефектологии и тифлосурдопедагогики во главе с директором Института дефектологи академиком АПН В..И. Лубовским. (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М., 1989 – 120 с.). Книга вышла небольшим тиражом более тридцати лет тому назад. Ее легко было игнорировать. Но опубликованные в ней материалы представляют и сегодня значительный интерес. Я уверен, что, ознакомившись с ними, в этом убедится каждый непредвзятый читатель. Поэтому возникла необходимость переиздания указанной книги. Ее второе издание вышло в 2018 году с некоторыми дополнениями и приложениями и с моим предисловием, в котором критически рассматривается ряд статей, опубликованных в «Вопросах философии» и в материалах «Ильенковских чтений» (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. Издание второе, дополненное. Под ред., :Д. И. Дубровского. – М. : Изд. Интел, 2018. – 196 с.). В этом Предисловии значительное внимание уделяется фактам разоблачения фальсификаций Э.В. Ильенкова, связанных с «Загорским экспериментом».
Эти фальсифкации, несмотря на их разоблачение еще в 1989 году, активно поддерживают до сих пор сторонники Э. В. Ильенкова. Приведу один выразительный пример, Перед нами доктор философских наук, профессор Белгородского университета. А.Д. Майданский, пожалуй, самый ярый защитник фальсификаций Загорского эксперимента. Будучи давним и страстным апологетом концепции Ильенкова, он ярко демонстрирует ментальный уровень, характерный для многих нынешних активных сторонников Ильенкова, те их способы и средства, которые они используют в дискуссии.
Все это четко выражено в его сравнительно недавней статье и не может быть оставлено без внимания (См.: А.Д. Майданский. Воспитание и природа: Уроки Загорского эксперимента // Философская антропология, 2019. Т.5, № 1, с. 81 – 101). И дело не в том, что он, не без оснований, называет меня «главным критиком» концепции Ильенкова и обрушивает на меня град эмоционально накаленных инвектив. Подобные обвинения, часто оскорбительного характера, он возводит на многих наших видных ученых и философов, выступавших против Ильенкова.
Вначале Майданский обвиняет крупного представителя генетики А.А. Малиновского в том, что он в корне неправильно понимает «сущность человека», к которой «генетика не имеет никакого отношения», ссылаясь на позицию Ильенкова и Загорский эксперимент. При этом Майданский (обратите внимание!) использует только одну его статью, опубликованную еще в 1970 году в популярном журнале. И далее автор заявляет, что после этой статьи Малиновского «научный уровень полемики устремился к нулю», а «Дубровский со-товарищи сместили дискуссию в этическую плоскость» [См.: А.Д. Майданский. Воспитание и природа: Уроки Загорского эксперимента // Философская антропология, 2019. Т.5, № 1, с. 84]. Всем им – продолжает он - «и в голову не пришло поразмыслить над тем, что такое психика вообще» [там же, с. 91], так как они не понимают «теоретического уровня науки», не понимают «сущности теоретического мышления», «силы абстракции» [там же, с. 94] «Только не у всякого эта сила абстракции между ушами имеется в нужном количестве» [там же]. А тем, кто говорит о сокрытии Ильенковым противоречащих его концепции фактов, тем– «от науки как до Луны» [там же]. У Майданского же «между ушами» все «в нужном количестве».
Перечень таких разнузданных высокомерных, примитивных, часто оскорбительных восклицаний можно продолжить. Как будто после 1970 года не было десятков публикаций, посвященных критическому разбору концепции Ильенкова и его трактовки Загорского эксперимента. Неоднократно называя меня в качестве главного критика, он одним махом ниспровергает мои оценки и выводы, но нигде, ни разу не приводит ссылок на мои работы, даже не упоминает о них (а по этой тематике мною написано 7 книг и несколько десятков статей, - как раз в связи размышлениями «над тем, что такое психика вообще»).
Однако Майданский, судя по всему, все-таки прочел указанный выше сборник докладов конференции, посвященный столь подробному критическому рассмотрению и разоблачению. фальсификаций Ильенковым Загорского эксперимента. И что же? Наш страстный «высоконравственный» борец за правду начисто игнорирует все факты и многочисленные критические аргументы видных философов, психологов и, главное специалистов-дефектологов. Он не оставляет камня на камне от основного доклада Сироткина и Шакеновой, не обращая внимания на слова директора Института дефектологии В.И. Лубовского; «Институт дефектологии поддерживает позицию по проблемам слепоглухоты и педагогической практики Загорского детского дома, изложенную в докладе С. А. Сироткина и Э.К. Шакеновой... Это нашло отражение в публикации их статьи в журнале «Дефектология», 1988, № 1, основные положения которой разделяет не только редколлегия журнала, но и коллектив ученых нашего института» [См. Сборник докладов конференции, с. 117 ].
До этого Майданскому нет дела. Он оценивает а своей статье все оптом, в таких выражениях: «Сборник докладов буквально сочился ядом и научной безграмотностью» [с. 91] . «Яд» и «безграмотность», конечно, относятся к докладам всех главных критиков Ильенкова. А ими были не только такие авторитетные философы как Батищев, Нарский, но и ведущие психологи Ярошевский, Брушлинский, директор Института психологии АПН Матюшкин, а самое важное, директор Института дефектологии Лубовский и ряд сотрудников его института, т.е. те, кто своим неустанным трудом обеспечивал успешную учебу в МГУ знаменитой четверки. Это они, оказывается. «сочились ядом и научной безграмотностью». Такое злобное оскорбление большой группы специалистов – возмутительно в высшей степени. Понятно, что это - способ компенсации Майданским своих комплексов, неутоленных амбиций и собственной интеллектуальной ограниченности. Вот вам особенно яркое олицетворение многих нынешних горячих сторонников Ильенкова!
Квк тут не «сместить дискуссию в этическую плоскость»! В научном плане с Майданским не о чем дискутировать. Как можно вести обсуждения с человеком столь недобросовестным, злобным, грубо попирающим элементарные нормы нравственности и научной этики!
Дискуссия по проблеме идеального была начата моей статьей в журнале «Вопросы философии» (1968, № 8) и касалась на первом этапе только двух вопросов: 1) категорического отрицания Ф.Т. Михайловым и Э.В.. Ильенковым психофизиологической проблемы как якобы сугубо «позитивистской псевдопроблемы» и 2) столь же категорического отрицания ими роли генетических факторов в формировании личности. В дальнейшем основным вопросом дискуссии стала собственно проблема идеального. Я уже отмечал, что сторонники Э.В. Ильенкова всячески искажали мою позицию. Чтобы показать это и представить ее действительные положения в конце раздела приводятся полностью две мои статьи, опубликованные в «Вопросах философии», относящиеся к дискуссии.
2) О Загорском эксперименте
Д.И. Дубровский. Еще раз о феномене слепоглухоты: исторические, философские вопросы и факты фальсификации. Вместо предисловия // Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. Издание второе, дополненное. Под ред. Д. И. Дубровского. – М. : ИИнтелл, 2018. – 196 с.
Аннотация
В статье рассматриваются исторические и методологические аспекты «Загорского эксперимента». В конце 70-х гг. прошлого века Э.В. Ильенков, его сторонники, а также массовая пресса и официальные органы называли его «выдающимся достижением советской науки мирового уровня»: четверо слепоглухих от рождения, лишенных психики и сознания, благодаря марксистским методам воспитания, смогли окончить психологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. На этом основывалась концепция Э.В. Ильенкова о формировании личности с «психического нуля», как сугубо социального образования, в котором генетические факторы не играют никакой роли. Однако вскоре выяснилось, что все четверо утратили зрение и слух в довольно позднем возрасте, имея уже развитое сознание и сформированную речь. Более того, у двух из них были остатки зрения, а двух других остатки слуха. Эти решающие факты опровергали концепцию Э.В. Ильенкова, однако скрывались им и его сторонниками, что находило поддержку со стороны официальных органов. Во времена перестройки эта фальсификация была публично разоблачена. Тем не менее до сих пор во многих философских публикациях сторонников Э.В. Ильенкова эта фальсификация замалчивается, и Загорский эксперимент превозносится как выдающееся достижение науки. В статье критически рассматриваются эти публикации под углом анализа биосоциальной проблемы, ставшей особенно острой в условиях глобального экологического кризиса. Показана несостоятельность концепции Э.В. Ильенкова, касающаяся проблем тифлосурдопедагогики. Подчеркивается, что в условиях роста технологических возможностей протезирования зрения и слуха необходима разработка новых методологических, педагогических и психологических подходов к решению задач социальной реабилитации слепоглухих.
Введение
Разработка проблем слепоглухонемоты проводилась у нас, начиная с 20-х гг. прошлого века, и связана с успехами исследований профессора А.И. Соколянского, его учеников и специалистов по тифлосурдопедагогике из Института дефектологии РАО. В обсуждении этой проблематики с конца 70-х гг. прошлого века активное участие принимали советские философы. Между ними шли острые дискуссии, которые в том или ином виде воспроизводятся и в наши дни.
Действительно, проблема слепоглухоты содержит важные социальные, философские и теоретико-методологические вопросы, которые приобретают большое значение в условиях конвергентного развития информационных технологий, биотехнологий, нанотехнологий, когнитивных технологий. Это касается, прежде всего, решения междисциплинарных задач восстановления зрения и слуха, требующих объединения усилий нейронаучных исследований с психологическими и технологическими решениями, что предполагает специальную теоретико-методологическую работу, способную стимулировать прорывные подходы к протезированию органов чувств.
Мы вступили в принципиально новый этап, когда на первом плане оказываются не только исконные педагогические и социально-психологические проблемы слепоглухоты, но и технологические проблемы создания средств восстановления зрения и слуха.
В столь многоплановой деятельности есть место и для философов социального профиля и для методологов – специалистов по теоретическим и практическим междисциплинарным проблемам современной науки. Обратимся вначале к истории участия философов в разработке проблемы слепоглухонемых и к тем давним событиям, отзвук которых дает о себе знать и сегодня.
К истории Загорского эксперимента и его «теоретического» обоснования Э.В. Ильенковым
Философы молодого поколения, во всяком случае, многие из них, уже, наверное, не знают что в 70-х гг. прошлого века не только философская литература, но и массовая пресса трубила на всю страну о выдающемся достижении советской науки: благодаря ее марксистским методам четверо слепоглухих от рождения смогли успешно закончить психологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. По этой тематике публиковались многочисленные научные статьи, защищались философские и психологические диссертации. Столь впечатляющее достижение получило название «Загорского эксперимента» – по имени специального интерната в г. Загорске для слепоглухих детей. Главным идеологом, а во многом организатором и практическим руководителем «Загорского эксперимента» был известный философ Эвальд Васильевич Ильенков, который подвел его итоги в своей статье, опубликованной в органе ЦК КПСС журнале «Коммунист» [Ильенков 1977].
Результаты «Загорского эксперимента» были подняты на высокий идеологический уровень, поскольку они, как писалось тогда повсюду, убедительно доказали истинность марксистской теории формирования личности: все определяется исключительно социальными факторами и средствами воспитания, решающей ролью воспитателя, вооруженного передовыми марксистскими методами формирования личности. Никакие генетические факторы, биологические особенности индивида не имеют здесь какого-либо значения. Ведь «Загорский эксперимент» ясно продемонстрировал социальную рукотворность самой психики: у четверых выпускников МГУ, достигших высокого уровня интеллектуального развития, не было вначале даже малейших проявлений человеческой психики. Ключевым пунктом «Загорского эксперимента» служило именно то, что все четверо были слепыми и глухими от рождения, целиком изолированными от внешней и социальной действительности: формирование личности началось с «нуля», с полного отсутствия у них человеческой психики.
Приведу в подтверждение цитаты из итоговой статьи Э.В. Ильенкова: в журнале «Коммунист»: «Редко, но случается, что в руки воспитателя попадает существо, по всем биологическим показателям принадлежащее к виду “Homo Sapiens”, но не обнаруживающее признаков человеческой психики – ни сознания, ни даже примитивных проявлений целенаправленной деятельности. Такое существо растет – увеличивается в размерах, однако психическое развитие так и не начинается. Непосредственная причина этого явления – слепоглухота» [Ильенков 1977, 68 – 69. Курсив мой. – Д. Д.]. «Советская наука показала и доказала в данном случае, что научно организованный процесс воспитания даже при таком, казалось бы, непреодолимом препятствии, как полное отсутствие сразу слуха и зрения, может вывести ребенка на путь полнокровного человеческого развития и сформировать в нем не только психику вообще, но и психику самого высокого порядка... В этом сразу же убеждается каждый, кому удалось познакомиться с четырьмя удивительными людьми – Сергеем Сироткиным, Натальей Корнеевой, Александром Суворовым и Юрием Лернером» [Ильенков 1977, 69]. «А ведь они как были, так и остались физически слепоглухими и, если бы не специально разработанная наукой система воспитания, были бы обречены на бессознательное существование в мире мрака и безмолвия, и физического и духовного, и в прямом, и в переносном смысле сих страшных слов. В мире, где есть лишь материя, но нет духа, нет психики, нет сознания и воли, мышления и речи, где есть лишь примитивные органические ощущения собственного тела, его физических состояний, но нет никакого образа внешнего мира. Даже самого смутного» [Ильенков 1977, 70. Курсив мой. – Д. Д.]. «Исходное условие жесткое: психики нет вообще, и “сама” она не возникает. Ее надо сделать, сформировать, воспитать» [Ильенков 1977, 71. Курсив мой. – Д. Д.]. «Исходное условие – то, что дано природой, биологией. Ничтожно мало – одни лишь простейшие органические нужды: в пище, воде да физических факторах известного диапазона. Больше ничего» [Ильенков 1977, 71. Подчеркнуто всюду мной.- ДД].
И вот, благодаря специальным методам воспитания, основанным на марксистской теории личности, они обрели развитую психику, cтали полноценными членами общества. Как можно было не восторгаться, не поддерживать всей душой это замечательное гуманистическое достижение!
Но вскоре стали выясняться противоречащие факты. Оказалось, что никто из них не был слепым и глухим от рождения. Они утратили зрение и слух в довольно позднем возрасте, когда у них уже накопился большой психический опыт восприятия мира и сформировалось сознание и речь. Например, один из них – Юра Лернер – поступил в Загорский интернат в 17 лет, закончив в свое время третий класс нормальной школы. Более того, у двух из них сохранились остатки слуха, а у двух других – остатки зрения. Благодаря этому, например, Александр Суворов мог самостоятельно передвигаться по Москве, пользуясь общественным транспортом. С еще большим успехом это делал Юра Лернер, курсируя из Загорска в Москву и обратно, разъезжая сам на общественном транспорте по нужным адресам (см. его биографию, опубликованную в Википедии).
Все это круто меняло суть дела. Трудно было поверить, что здесь обычная фальсификация. Ведь Загорский эксперимент поддерживали и одобряли не только государственные и партийные органы, но и такие крупные научные авторитеты того времени как А.Н. Леонтьев, В.В. Давыдов, Н.П. Дубинин, многие известные ученые, философы, общественные деятели. Я тоже верил в это «выдающееся достижение советской науки», хотя у меня и оставались вопросы.
Мои колебания между верой и сомнением неожиданно разрешились. Я познакомился с молодой женщиной – специалистом по тифлосурдопедагогике (сотрудницей московского Института дефектологии), которая являлась не кем иным, как преподавателем знаменитой четверки слепоглухих. Вернее, не я с ней познакомился, а она со мной. Поводом для этого, как она сказала, послужило ее резкое несогласие с методами воспитания и идеологического руководства, которые авторитарно насаждались Э.В. Ильенковым; это касалось и сокрытия фактов действительной биографии его подопечных, особенно того, что никто из них не был слепоглухим от рождения. Она знала о моей дискуссии с Э.В. Ильенковым в журнале «Вопросы философии», разделяла мою позицию и поэтому обратилась ко мне за поддержкой (просила не называть ее фамилии, и я до сих пор выполняю эту просьбу). Она помогла мне познакомиться с подробными документальными данными Института дефектологии, касающимися обстоятельств и времени нарушений зрения и слуха у ее учеников, указала на неизвестные мне литературные источники, в которых подробно излагались их биографические данные, в том числе их искренние рассказы о себе, об остатках зрения и слуха, о своих способностях общения между собой и с друзьями.
Стало ясно, что перед нами идеологически санкционированная фальсификация. Вооружившись фактами, я стал ее разоблачать. Я был тогда профессором философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, читал лекции не только студентам, но также в Институте повышения квалификации преподавателей общественных наук и в других местах. Вопросы о слепоглухонемоте и «выдающемся достижении советской науки» были тогда чрезвычайно актуальны. Отвечая на них, я называл вещи своими именами, что производило довольно сильный эффект.
И вскоре последовало событие, которого надо было ожидать. Я о нем уже не раз писал. Но здесь, наверное, стоит повторить. Меня вызвали в партком МГУ. Партийный чиновник протянул мне лист с убористой машинописью и сказал, что я обязан ответить на это письмо. В нем сообщалось в партком, что Дубровский и его сторонники порочат выдающееся достижение отечественной науки, обливают грязью светлые имена Ильенкова и Леонтьева, льют воду на мельницу буржуазной философии и т.д. и т.п. Подписи нет. Я сказал, что на анонимку отвечать не буду. Возвращая чиновнику этот листок, я заметил, что под ним есть еще один. Развернул его и вижу бланк журнала «Коммунист» и такой текст: «Посылаем письмо по поводу профессора Дубровского. Оно дает повод для серьезных размышлений и выводов. Зав. отделом, доктор философских наук Г. Волков». Прочтя это, я сказал, что в таком случае готов дать ответ и написал, что советская наука не нуждается в приписках и фальсификациях и что я считаю своим долгом разоблачать эту фальсификацию везде, где буду иметь такую возможность.
Прошло месяца два и журнал «Коммунист» дал по мне залп из тяжелой артиллерии. Критика в мой адрес (как потом выяснилось) была составлена сотрудниками журнала «Коммунист» и вмонтирована в статью академика Н.П. Дубинина, который охотно согласился, так как громил своих коллег-генетиков, особенно академика Б.Л. Астаурова и проф. В.П. Эфроимсона за «биологизацию» социальных явлений. Он цитировал указанную выше, опубликованную в «Коммунисте», статью Э.В. Ильенкова и ссылался в качестве аргумента на результаты воспитания детей «слепых и глухих от рождения» [Дубинин 1980, 64].
Что касается меня, то после цитат из моей книги [Дубровский 1971] и ряда других публикаций в статье говорилось: Дубровский «в своих софистических рассуждениях, отталкиваясь от биологизации социального, соскальзывает в плоскость проблем, имеющих уже отнюдь не естественнонаучный, но общественно-политический аспект» [Дубинин 1980, 72]. Провозглашая возможность расшифровки мозговых кодов психических явлений, он заявляет «претензию на рекомендации с совершенно чуждых нам научных и идеологических позиций» [Дубинин 1980, 73], игнорирует «азбучные истины исторического материализма» [Дубинин 1980, 73]. И завершающий аккорд:: «Тут налицо открытая ревизия марксистско-ленинского понимания сознания» [Дубинин 1980, 73].
Философы старшего поколения хорошо знают, что означали тогда такие аттестации для профессора философского факультета МГУ. А ведь я тогда еще был и членом редколлегии, заведующим отделом диалектического материализма, логики и философских вопросов естествознания журнала «Философские науки». Меня не выгнали из МГУ и из журнала только благодаря энергичному заступничеству главного редактора журнала «Философские науки» Владимира Спиридоновича Готта, у которого были связи в высших сферах ЦК КПСС. Он пошел к хорошо знавшему его по совместной работе в прошлом Секретарю ЦК КПСС, все объяснил ему, и дело спустили на тормозах. Однако поставленное на мне «Коммунистом» клеймо «ревизионизма» и, значит, «неблагонадежности», еще долго давало знать о себе в моих социальных и философских коммуникациях, особенно когда дело касалось обсуждения проблемы сознания, Загорского эксперимента и концепции Э.В. Ильенкова.
О том, что вопросы дискуссии, сохраняют определенную актуальность свидетельствует около двух десятков статей, по этой тематике, опубликованных в самые последние годы, в том числе в журналах «Вопросы философии», «Логос» и др. Большинство из них принадлежит сторонникам Э.В. Ильенкова, которые сохраняют сплоченность и высокую. активность. В этих статьях они по-прежнему отрицают роль генетических факторов в формировании личности, защищают ультрасоциологизаторскую концепцию развития общества, игнорируют значение биосоциальной проблемы, которая приобрела сейчас для земной цивилизации судьбоносное значение,. Они обвиняют меня, как и полвека тому назад, в «биологизаторстве», «позитивизме», «вульгарном материализме», «субъективизме», «софистике» и прочих смертных грехах. При этом они произвольно излагают мои взгляды, не утруждают себя приведением ссылок на мои публикации, а просто приписывают мне заведомо несостоятельные положения и затем гордо одним махом их опровергают.
Но, пожалуй, самое интересное состоит в том, что сторонники Ильенкова в качестве чуть ли не самого главного аргумента, в пользу его концепции, воспроизводят, как ни в чем не бывало, давно разоблаченные фальсификации Ильенкова, касающиеся знаменитого «Загорского эксперимента». Эти разоблачения были сделаны и жестко осуждены еще в 1989 году в книге материалов конференции. специально посвященной проблемам слепоглухоты, на которой наряду с философами и психологами выступали ведущие специалисты в области дефектологии и тифлосурдопедагогики во главе с директором Института дефектологи академиком АПН В..И. Лубовским. (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М., 1989 – 120 с.). Книга вышла небольшим тиражом более тридцати лет тому назад. Ее легко было игнорировать. Но опубликованные в ней материалы представляют и сегодня значительный интерес. Я уверен, что, ознакомившись с ними, в этом убедится каждый непредвзятый читатель. Поэтому возникла необходимость переиздания указанной книги. Ее второе издание вышло в 2018 году с некоторыми дополнениями и приложениями и с моим предисловием, в котором критически рассматривается ряд статей, опубликованных в «Вопросах философии» и в материалах «Ильенковских чтений» (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. Издание второе, дополненное. Под ред., :Д. И. Дубровского. – М. : Изд. Интел, 2018. – 196 с.). В этом Предисловии значительное внимание уделяется фактам разоблачения фальсификаций Э.В. Ильенкова, связанных с «Загорским экспериментом».
Эти фальсифкации, несмотря на их разоблачение еще в 1989 году, активно поддерживают до сих пор сторонники Э. В. Ильенкова. Приведу один выразительный пример, Перед нами доктор философских наук, профессор Белгородского университета. А.Д. Майданский, пожалуй, самый ярый защитник фальсификаций Загорского эксперимента. Будучи давним и страстным апологетом концепции Ильенкова, он ярко демонстрирует ментальный уровень, характерный для многих нынешних активных сторонников Ильенкова, те их способы и средства, которые они используют в дискуссии.
Все это четко выражено в его сравнительно недавней статье и не может быть оставлено без внимания (См.: А.Д. Майданский. Воспитание и природа: Уроки Загорского эксперимента // Философская антропология, 2019. Т.5, № 1, с. 81 – 101). И дело не в том, что он, не без оснований, называет меня «главным критиком» концепции Ильенкова и обрушивает на меня град эмоционально накаленных инвектив. Подобные обвинения, часто оскорбительного характера, он возводит на многих наших видных ученых и философов, выступавших против Ильенкова.
Вначале Майданский обвиняет крупного представителя генетики А.А. Малиновского в том, что он в корне неправильно понимает «сущность человека», к которой «генетика не имеет никакого отношения», ссылаясь на позицию Ильенкова и Загорский эксперимент. При этом Майданский (обратите внимание!) использует только одну его статью, опубликованную еще в 1970 году в популярном журнале. И далее автор заявляет, что после этой статьи Малиновского «научный уровень полемики устремился к нулю», а «Дубровский со-товарищи сместили дискуссию в этическую плоскость» [См.: А.Д. Майданский. Воспитание и природа: Уроки Загорского эксперимента // Философская антропология, 2019. Т.5, № 1, с. 84]. Всем им – продолжает он - «и в голову не пришло поразмыслить над тем, что такое психика вообще» [там же, с. 91], так как они не понимают «теоретического уровня науки», не понимают «сущности теоретического мышления», «силы абстракции» [там же, с. 94] «Только не у всякого эта сила абстракции между ушами имеется в нужном количестве» [там же]. А тем, кто говорит о сокрытии Ильенковым противоречащих его концепции фактов, тем– «от науки как до Луны» [там же]. У Майданского же «между ушами» все «в нужном количестве».
Перечень таких разнузданных высокомерных, примитивных, часто оскорбительных восклицаний можно продолжить. Как будто после 1970 года не было десятков публикаций, посвященных критическому разбору концепции Ильенкова и его трактовки Загорского эксперимента. Неоднократно называя меня в качестве главного критика, он одним махом ниспровергает мои оценки и выводы, но нигде, ни разу не приводит ссылок на мои работы, даже не упоминает о них (а по этой тематике мною написано 7 книг и несколько десятков статей, - как раз в связи размышлениями «над тем, что такое психика вообще»).
Однако Майданский, судя по всему, все-таки прочел указанный выше сборник докладов конференции, посвященный столь подробному критическому рассмотрению и разоблачению. фальсификаций Ильенковым Загорского эксперимента. И что же? Наш страстный «высоконравственный» борец за правду начисто игнорирует все факты и многочисленные критические аргументы видных философов, психологов и, главное специалистов-дефектологов. Он не оставляет камня на камне от основного доклада Сироткина и Шакеновой, не обращая внимания на слова директора Института дефектологии В.И. Лубовского; «Институт дефектологии поддерживает позицию по проблемам слепоглухоты и педагогической практики Загорского детского дома, изложенную в докладе С. А. Сироткина и Э.К. Шакеновой... Это нашло отражение в публикации их статьи в журнале «Дефектология», 1988, № 1, основные положения которой разделяет не только редколлегия журнала, но и коллектив ученых нашего института» [См. Сборник докладов конференции, с. 117 ].
До этого Майданскому нет дела. Он оценивает а своей статье все оптом, в таких выражениях: «Сборник докладов буквально сочился ядом и научной безграмотностью» [с. 91] . «Яд» и «безграмотность», конечно, относятся к докладам всех главных критиков Ильенкова. А ими были не только такие авторитетные философы как Батищев, Нарский, но и ведущие психологи Ярошевский, Брушлинский, директор Института психологии АПН Матюшкин, а самое важное, директор Института дефектологии Лубовский и ряд сотрудников его института, т.е. те, кто своим неустанным трудом обеспечивал успешную учебу в МГУ знаменитой четверки. Это они, оказывается. «сочились ядом и научной безграмотностью». Такое злобное оскорбление большой группы специалистов – возмутительно в высшей степени. Понятно, что это - способ компенсации Майданским своих комплексов, неутоленных амбиций и собственной интеллектуальной ограниченности. Вот вам особенно яркое олицетворение многих нынешних горячих сторонников Ильенкова!
Квк тут не «сместить дискуссию в этическую плоскость»! В научном плане с Майданским не о чем дискутировать. Как можно вести обсуждения с человеком столь недобросовестным, злобным, грубо попирающим элементарные нормы нравственности и научной этики!
Дискуссия по проблеме идеального была начата моей статьей в журнале «Вопросы философии» (1968, № 8) и касалась на первом этапе только двух вопросов: 1) категорического отрицания Ф.Т. Михайловым и Э.В.. Ильенковым психофизиологической проблемы как якобы сугубо «позитивистской псевдопроблемы» и 2) столь же категорического отрицания ими роли генетических факторов в формировании личности. В дальнейшем основным вопросом дискуссии стала собственно проблема идеального. Я уже отмечал, что сторонники Э.В. Ильенкова всячески искажали мою позицию. Чтобы показать это и представить ее действительные положения в конце раздела приводятся полностью две мои статьи, опубликованные в «Вопросах философии», относящиеся к дискуссии.
2) О Загорском эксперименте
Д.И. Дубровский. Еще раз о феномене слепоглухоты: исторические, философские вопросы и факты фальсификации. Вместо предисловия // Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. Издание второе, дополненное. Под ред. Д. И. Дубровского. – М. : ИИнтелл, 2018. – 196 с.
Аннотация
В статье рассматриваются исторические и методологические аспекты «Загорского эксперимента». В конце 70-х гг. прошлого века Э.В. Ильенков, его сторонники, а также массовая пресса и официальные органы называли его «выдающимся достижением советской науки мирового уровня»: четверо слепоглухих от рождения, лишенных психики и сознания, благодаря марксистским методам воспитания, смогли окончить психологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. На этом основывалась концепция Э.В. Ильенкова о формировании личности с «психического нуля», как сугубо социального образования, в котором генетические факторы не играют никакой роли. Однако вскоре выяснилось, что все четверо утратили зрение и слух в довольно позднем возрасте, имея уже развитое сознание и сформированную речь. Более того, у двух из них были остатки зрения, а двух других остатки слуха. Эти решающие факты опровергали концепцию Э.В. Ильенкова, однако скрывались им и его сторонниками, что находило поддержку со стороны официальных органов. Во времена перестройки эта фальсификация была публично разоблачена. Тем не менее до сих пор во многих философских публикациях сторонников Э.В. Ильенкова эта фальсификация замалчивается, и Загорский эксперимент превозносится как выдающееся достижение науки. В статье критически рассматриваются эти публикации под углом анализа биосоциальной проблемы, ставшей особенно острой в условиях глобального экологического кризиса. Показана несостоятельность концепции Э.В. Ильенкова, касающаяся проблем тифлосурдопедагогики. Подчеркивается, что в условиях роста технологических возможностей протезирования зрения и слуха необходима разработка новых методологических, педагогических и психологических подходов к решению задач социальной реабилитации слепоглухих.
Введение
Разработка проблем слепоглухонемоты проводилась у нас, начиная с 20-х гг. прошлого века, и связана с успехами исследований профессора А.И. Соколянского, его учеников и специалистов по тифлосурдопедагогике из Института дефектологии РАО. В обсуждении этой проблематики с конца 70-х гг. прошлого века активное участие принимали советские философы. Между ними шли острые дискуссии, которые в том или ином виде воспроизводятся и в наши дни.
Действительно, проблема слепоглухоты содержит важные социальные, философские и теоретико-методологические вопросы, которые приобретают большое значение в условиях конвергентного развития информационных технологий, биотехнологий, нанотехнологий, когнитивных технологий. Это касается, прежде всего, решения междисциплинарных задач восстановления зрения и слуха, требующих объединения усилий нейронаучных исследований с психологическими и технологическими решениями, что предполагает специальную теоретико-методологическую работу, способную стимулировать прорывные подходы к протезированию органов чувств.
Мы вступили в принципиально новый этап, когда на первом плане оказываются не только исконные педагогические и социально-психологические проблемы слепоглухоты, но и технологические проблемы создания средств восстановления зрения и слуха.
В столь многоплановой деятельности есть место и для философов социального профиля и для методологов – специалистов по теоретическим и практическим междисциплинарным проблемам современной науки. Обратимся вначале к истории участия философов в разработке проблемы слепоглухонемых и к тем давним событиям, отзвук которых дает о себе знать и сегодня.
К истории Загорского эксперимента и его «теоретического» обоснования Э.В. Ильенковым
Философы молодого поколения, во всяком случае, многие из них, уже, наверное, не знают что в 70-х гг. прошлого века не только философская литература, но и массовая пресса трубила на всю страну о выдающемся достижении советской науки: благодаря ее марксистским методам четверо слепоглухих от рождения смогли успешно закончить психологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. По этой тематике публиковались многочисленные научные статьи, защищались философские и психологические диссертации. Столь впечатляющее достижение получило название «Загорского эксперимента» – по имени специального интерната в г. Загорске для слепоглухих детей. Главным идеологом, а во многом организатором и практическим руководителем «Загорского эксперимента» был известный философ Эвальд Васильевич Ильенков, который подвел его итоги в своей статье, опубликованной в органе ЦК КПСС журнале «Коммунист» [Ильенков 1977].
Результаты «Загорского эксперимента» были подняты на высокий идеологический уровень, поскольку они, как писалось тогда повсюду, убедительно доказали истинность марксистской теории формирования личности: все определяется исключительно социальными факторами и средствами воспитания, решающей ролью воспитателя, вооруженного передовыми марксистскими методами формирования личности. Никакие генетические факторы, биологические особенности индивида не имеют здесь какого-либо значения. Ведь «Загорский эксперимент» ясно продемонстрировал социальную рукотворность самой психики: у четверых выпускников МГУ, достигших высокого уровня интеллектуального развития, не было вначале даже малейших проявлений человеческой психики. Ключевым пунктом «Загорского эксперимента» служило именно то, что все четверо были слепыми и глухими от рождения, целиком изолированными от внешней и социальной действительности: формирование личности началось с «нуля», с полного отсутствия у них человеческой психики.
Приведу в подтверждение цитаты из итоговой статьи Э.В. Ильенкова: в журнале «Коммунист»: «Редко, но случается, что в руки воспитателя попадает существо, по всем биологическим показателям принадлежащее к виду “Homo Sapiens”, но не обнаруживающее признаков человеческой психики – ни сознания, ни даже примитивных проявлений целенаправленной деятельности. Такое существо растет – увеличивается в размерах, однако психическое развитие так и не начинается. Непосредственная причина этого явления – слепоглухота» [Ильенков 1977, 68 – 69. Курсив мой. – Д. Д.]. «Советская наука показала и доказала в данном случае, что научно организованный процесс воспитания даже при таком, казалось бы, непреодолимом препятствии, как полное отсутствие сразу слуха и зрения, может вывести ребенка на путь полнокровного человеческого развития и сформировать в нем не только психику вообще, но и психику самого высокого порядка... В этом сразу же убеждается каждый, кому удалось познакомиться с четырьмя удивительными людьми – Сергеем Сироткиным, Натальей Корнеевой, Александром Суворовым и Юрием Лернером» [Ильенков 1977, 69]. «А ведь они как были, так и остались физически слепоглухими и, если бы не специально разработанная наукой система воспитания, были бы обречены на бессознательное существование в мире мрака и безмолвия, и физического и духовного, и в прямом, и в переносном смысле сих страшных слов. В мире, где есть лишь материя, но нет духа, нет психики, нет сознания и воли, мышления и речи, где есть лишь примитивные органические ощущения собственного тела, его физических состояний, но нет никакого образа внешнего мира. Даже самого смутного» [Ильенков 1977, 70. Курсив мой. – Д. Д.]. «Исходное условие жесткое: психики нет вообще, и “сама” она не возникает. Ее надо сделать, сформировать, воспитать» [Ильенков 1977, 71. Курсив мой. – Д. Д.]. «Исходное условие – то, что дано природой, биологией. Ничтожно мало – одни лишь простейшие органические нужды: в пище, воде да физических факторах известного диапазона. Больше ничего» [Ильенков 1977, 71. Подчеркнуто всюду мной.- ДД].
И вот, благодаря специальным методам воспитания, основанным на марксистской теории личности, они обрели развитую психику, cтали полноценными членами общества. Как можно было не восторгаться, не поддерживать всей душой это замечательное гуманистическое достижение!
Но вскоре стали выясняться противоречащие факты. Оказалось, что никто из них не был слепым и глухим от рождения. Они утратили зрение и слух в довольно позднем возрасте, когда у них уже накопился большой психический опыт восприятия мира и сформировалось сознание и речь. Например, один из них – Юра Лернер – поступил в Загорский интернат в 17 лет, закончив в свое время третий класс нормальной школы. Более того, у двух из них сохранились остатки слуха, а у двух других – остатки зрения. Благодаря этому, например, Александр Суворов мог самостоятельно передвигаться по Москве, пользуясь общественным транспортом. С еще большим успехом это делал Юра Лернер, курсируя из Загорска в Москву и обратно, разъезжая сам на общественном транспорте по нужным адресам (см. его биографию, опубликованную в Википедии).
Все это круто меняло суть дела. Трудно было поверить, что здесь обычная фальсификация. Ведь Загорский эксперимент поддерживали и одобряли не только государственные и партийные органы, но и такие крупные научные авторитеты того времени как А.Н. Леонтьев, В.В. Давыдов, Н.П. Дубинин, многие известные ученые, философы, общественные деятели. Я тоже верил в это «выдающееся достижение советской науки», хотя у меня и оставались вопросы.
Мои колебания между верой и сомнением неожиданно разрешились. Я познакомился с молодой женщиной – специалистом по тифлосурдопедагогике (сотрудницей московского Института дефектологии), которая являлась не кем иным, как преподавателем знаменитой четверки слепоглухих. Вернее, не я с ней познакомился, а она со мной. Поводом для этого, как она сказала, послужило ее резкое несогласие с методами воспитания и идеологического руководства, которые авторитарно насаждались Э.В. Ильенковым; это касалось и сокрытия фактов действительной биографии его подопечных, особенно того, что никто из них не был слепоглухим от рождения. Она знала о моей дискуссии с Э.В. Ильенковым в журнале «Вопросы философии», разделяла мою позицию и поэтому обратилась ко мне за поддержкой (просила не называть ее фамилии, и я до сих пор выполняю эту просьбу). Она помогла мне познакомиться с подробными документальными данными Института дефектологии, касающимися обстоятельств и времени нарушений зрения и слуха у ее учеников, указала на неизвестные мне литературные источники, в которых подробно излагались их биографические данные, в том числе их искренние рассказы о себе, об остатках зрения и слуха, о своих способностях общения между собой и с друзьями.
Стало ясно, что перед нами идеологически санкционированная фальсификация. Вооружившись фактами, я стал ее разоблачать. Я был тогда профессором философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, читал лекции не только студентам, но также в Институте повышения квалификации преподавателей общественных наук и в других местах. Вопросы о слепоглухонемоте и «выдающемся достижении советской науки» были тогда чрезвычайно актуальны. Отвечая на них, я называл вещи своими именами, что производило довольно сильный эффект.
И вскоре последовало событие, которого надо было ожидать. Я о нем уже не раз писал. Но здесь, наверное, стоит повторить. Меня вызвали в партком МГУ. Партийный чиновник протянул мне лист с убористой машинописью и сказал, что я обязан ответить на это письмо. В нем сообщалось в партком, что Дубровский и его сторонники порочат выдающееся достижение отечественной науки, обливают грязью светлые имена Ильенкова и Леонтьева, льют воду на мельницу буржуазной философии и т.д. и т.п. Подписи нет. Я сказал, что на анонимку отвечать не буду. Возвращая чиновнику этот листок, я заметил, что под ним есть еще один. Развернул его и вижу бланк журнала «Коммунист» и такой текст: «Посылаем письмо по поводу профессора Дубровского. Оно дает повод для серьезных размышлений и выводов. Зав. отделом, доктор философских наук Г. Волков». Прочтя это, я сказал, что в таком случае готов дать ответ и написал, что советская наука не нуждается в приписках и фальсификациях и что я считаю своим долгом разоблачать эту фальсификацию везде, где буду иметь такую возможность.
Прошло месяца два и журнал «Коммунист» дал по мне залп из тяжелой артиллерии. Критика в мой адрес (как потом выяснилось) была составлена сотрудниками журнала «Коммунист» и вмонтирована в статью академика Н.П. Дубинина, который охотно согласился, так как громил своих коллег-генетиков, особенно академика Б.Л. Астаурова и проф. В.П. Эфроимсона за «биологизацию» социальных явлений. Он цитировал указанную выше, опубликованную в «Коммунисте», статью Э.В. Ильенкова и ссылался в качестве аргумента на результаты воспитания детей «слепых и глухих от рождения» [Дубинин 1980, 64].
Что касается меня, то после цитат из моей книги [Дубровский 1971] и ряда других публикаций в статье говорилось: Дубровский «в своих софистических рассуждениях, отталкиваясь от биологизации социального, соскальзывает в плоскость проблем, имеющих уже отнюдь не естественнонаучный, но общественно-политический аспект» [Дубинин 1980, 72]. Провозглашая возможность расшифровки мозговых кодов психических явлений, он заявляет «претензию на рекомендации с совершенно чуждых нам научных и идеологических позиций» [Дубинин 1980, 73], игнорирует «азбучные истины исторического материализма» [Дубинин 1980, 73]. И завершающий аккорд:: «Тут налицо открытая ревизия марксистско-ленинского понимания сознания» [Дубинин 1980, 73].
Философы старшего поколения хорошо знают, что означали тогда такие аттестации для профессора философского факультета МГУ. А ведь я тогда еще был и членом редколлегии, заведующим отделом диалектического материализма, логики и философских вопросов естествознания журнала «Философские науки». Меня не выгнали из МГУ и из журнала только благодаря энергичному заступничеству главного редактора журнала «Философские науки» Владимира Спиридоновича Готта, у которого были связи в высших сферах ЦК КПСС. Он пошел к хорошо знавшему его по совместной работе в прошлом Секретарю ЦК КПСС, все объяснил ему, и дело спустили на тормозах. Однако поставленное на мне «Коммунистом» клеймо «ревизионизма» и, значит, «неблагонадежности», еще долго давало знать о себе в моих социальных и философских коммуникациях, особенно когда дело касалось обсуждения проблемы сознания, Загорского эксперимента и концепции Э.В. Ильенкова.
Кое-что о давней дискуссии с Э. В. Ильенковым. Биосоциальная проблема.
Нетрудно увидеть, что полемика со сторонниками Э.В. Ильенкова по вопросам «выдающегося достижения советской науки» явилась по существу продолжением дискуссии, начавшейся между мной и Э.В. Ильенковым почти 50 лет тому назад в журнале «Вопросы философии» [см.: Дубровский 1968; Ильенков 1968]. В центре дискуссии стояли два главных вопроса. Я резко критиковал Ф.Т. Михайлова и Э.В. Ильенкова за отрицание ими психофизиологической проблемы (которую они считали пережитком позитивизма, а меня, соответственно, «позитивистом»). Но более важным был второй вопрос. Э.В. Ильенков категорически утверждал, что формирование личности зависит исключительно от социальных условий и средств. Я же настаивал на том, что в этом процессе существенную роль играют также и генетические факторы, которые необходимо учитывать в решении проблем воспитания и образования. При этом, ни в коей мере не умаляя роли социальных факторов, я подчеркивал необходимость глубокого анализа биосоциальных взаимозависимостей в развитии социума и личности. Мои же оппоненты изображали дело так, будто я пытаюсь подменить социальное качество биологическим и называли меня «биологизатором» позитивистского толка.
Ко времени дискуссии было накоплено огромное число научно обоснованных данных о существенной роли генетических факторов в формировании характера, темперамента, способностей и других свойств личности. Еще за несколько лет до дискуссии была присуждена Нобелевская премия за открытие генетического кода, опубликованы многочисленные работы о поразительных сходствах психики у однояйцевых близнецов, разлученных сразу после рождения и воспитывавшихся в совершенно разных социальных условиях; было известно множество других убедительных свидетельств такого рода. Но мои оппоненты высокомерно игнорировали эти несомненные факты, предпочитая оставаться на «высоте» положений исторического материализма. Они занимали крайнюю социологизаторскую позицию в истолковании биосоциальной проблематики, ставшей уже в то время высоко актуальной, жизненно важной для понимания развития нашей цивилизации. Уже тогда ясно обозначились некоторые существенные черты глобального экологического кризиса, который в последующие годы продолжал неуклонно углубляться и поставил под угрозу само существование социума. На этом фоне очевидна несостоятельность, более того – опасность радикальных социологизаторских установок, столь характерных для Э.В. Ильенкова и его сторонников.
Большинство участников дискуссии, опубликовавших статьи в журнале «Вопросы философии» в 1969 г., однозначно поддержали мою позицию. В течение последующих десятилетий эту дискуссию довольно часто вспоминали, более того публиковались специально посвященные ей статьи. Их авторами были, как правило, большей частью сторонники Э.В. Ильенкова, которые продолжали критиковать меня в том же духе. Я не отвечал на эту критику, так как считал, что уже ответил на нее в статье, написанной по итогам? дискуссии [Дубровский 1969]. Как правило, я не читал эти публикации, примерно знал, что там будет написано. Но иногда кое-что просматривал и убеждался, что мои оппоненты ничего нового не сообщают. Все те же абстрактные клише, оторванные от новых реалий социальной жизни и достижений науки, те же восклицания о несостоятельности моей концепции субъективной реальности и безусловной правоте Э.В. Ильенкова. Уже в новом веке вышло несколько десятков публикаций на эту тему.
Остановлюсь для примера на одной из них [Плеханов 2007], поскольку ее автор, несмотря на предубежденность о безусловной правоте ильенковской позиции, тем не менее, довольно подробно и во многом адекватно излагает материалы дискуссии, подчеркивая ее большое значение для развития отечественной философской мысли. Он говорит даже о ее «классическом значении» (в чем я очень сильно сомневаюсь). В ней отмечаются некоторые положительные моменты моей концепции, но критика ведется по тем же пунктам: отрицается роль генетических факторов в формировании личности и общественной жизни, моя концепция субъективной реальности изображается таким образом, что она якобы способствует оправданию субъективизма и индивидуализма. Автор пишет, что она стала особенно востребованной с началом перестройки, «на волне расправы с социализмом» и утверждения «технократической идеологии», «пресловутого представления, что человек это кибернетическое существо» и т.п. Более того, она якобы способствовала разгулу иррационализма, появлению во времена перестройки множества экстрасенсов, колдунов, ясновидцев, лжецелителей, астрологов, продолжающих размножаться по сей день: «Именно они, в полном соответствии с программой Дубровского, успешно обнаруживали “инварианты субъективных реальностей”: в гороскопах, психотипах, архетипах, темпераментах и т.д. и т.п.» [Плеханов 2007, 153–162].
Тут у Плеханова явно взыграли эмоции; и он, как и многие сторонники Ильенкова, не удержался от того, чтобы приписать оппоненту нечто явно «зловредное» и тем самым сразу «изничтожить» его. В таком случае я бы мог с еще большим основанием утверждать, что концепция Э.В. Ильенкова способствовала упрочению марксистских идеологических догм, особенно в области «коммунистического воспитания», созидания «нового человека», беспрекословно послушного «Педагогу», воле партии и начальства.
Мои оппоненты, а часто и сторонники, «не замечали» того главного обстоятельства, что развивавшаяся мной концепция идеального как субъективной реальности, имела задачей реабилитацию проблемы индивидуального сознания как философской проблемы. Ведь Э.В. Ильенков и его сторонники считали проблему индивидуального сознания психологической, а не философской, и вместе с этим исключали из философии многие важнейшие проблемы, в том числе столь актуальную для человека и общества экзистенциальную проблематику. С их позиции, все определялось общественным сознанием в его марксистском истолковании, и к этому сводилась философская проблема сознания. Мои оппоненты, наверное, уже забыли, что в советские времена индивидуальное сознание жестко контролировалось и ограничивалось рамками официальной идеологии – основой советского общественного сознания.
Попробовали бы вы публично говорить что-то такое, что хотя бы в чем-то расходилось с марксистской идеологией или даже с какими-то положениями, которые санкционированы партийными органами. Это можно было позволять себе только в разговорах на кухне. Я уже приводил пример, когда попытка разоблачения фальсификации в Загорском эксперименте жестко пресекалась. Но то были уже «мягкие» времена: могли уволить с работы, а особенно строптивых устроить в психиатрическую лечебницу. Но ведь нам памятны времена, когда даже за такое сравнительно мелкое инакомыслие не просто сажали, а расстреливали.
Через 10 лет разоблачение, наконец, состоялось? Но не будем спешить…
В период перестройки идеологические запреты были сняты, и можно было, наконец, говорить правду. В начале 1987 г. я создал при Философском обществе СССР секцию «Проблемы психорегуляции и резервных возможностей человека», в состав которой вошли ведущие философы, психологи, нейрофизиологи, психиатры и даже физики. Главная задача секции состояла в борьбе против лженаучных поветрий, охвативших тогда страну. Секция провела в Институте философии представительную конференцию (присутствовало более 300 человек), предметом которой было обсуждение телевизионной деятельности Кашпировского, «лечившего» тогда с экрана всю страну. Именно она сыграла решающую роль в запрете этой противоправной, опасной деятельности, имевшей для доверчивых людей немало тяжких последствий.
Вскоре наша секция организовала и провела вторую научную конференцию, о которой уже говорилось выше, специально посвященную проблеме слепоглухонемоты. В ней, повторю еще раз, приняли участие и выступали директор Института психологии А. М. Матюшкин, директор Института дефектологии В. И. Лубовский, главный редактор «Психологического журнала» А. В. Брушлинский, крупные специалисты по тифлосурдопедагогике, ряд ведущих психологов и философов. Были приглашены и приняли участие в обсуждении также сторонники Э.В. Ильенкова (проф. С.Н. Мареев и др.). С основным докладом на конференции выступили С.А. Сироткин (один из знаменитой четверки слепоглухих, ставший к тому времени заведующим сектором социальной реабилитации слепоглухих Всесоюзного общества слепых) и кандидат философских наук Э.К. Шакенова (известный специалист в области изучения слепоглухоты). Все материалы конференции опубликованы в отдельной книге (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М., 1989 – 120 с.).
Казалось бы, правда, наконец, восторжествовала. Надо пересмотреть сложившиеся в прошлые годы философские истолкования и оценки Загорского эксперимента, отбросить идеологические наслоения и продолжить научную разработку этой сложной проблемы. Однако для сторонников Э.В. Ильенкова этой книги, в которой столь подробно и доказательно изложено реальное положение дел, как бы не существует. Они по-прежнему продолжают воспроизводить фальсифицированную версию о «выдающемся достижении советской науки», которое якобы доказало несостоятельность «биологизаторских» подходов к формированию личности и, конечно же, концепции субъективной реальности Дубровского.
Со времени выхода этой книги прошло более 30 лет, и можно было бы не возвращаться к старому. Но ведь проблема слепоглухоты продолжает оставаться предметом обсуждения, к ней то и дело возвращается широкая пресса. К этой теме постоянно возвращаются сторонники Э.В. Ильенкова. Они весьма активны, энергичны, преподают философию во многих высших учебных заведениях, успешно формируют общественное мнение, особенно у студентов и молодых философов, далеких от событий философской жизни 70-х гг. прошлого века.
В последние годы проблема слепоглухоты не раз обсуждалась в наших ведущих философских журналах. Сравнительно недавно в «Вопросах философии» можно было прочесть статью, в которой метод «совместно-разделенной предметной деятельности», используемый в Загорском эксперименте, рассматривается как главное средство «воспитания души, сознания и личности»; и в этой связи автором превозносятся «А.И. Мещеряков и Э.В. Ильенков, сотворившие развитую форму личностного бытия у детей, лишенных слуха и зрения» [Лобастов 2015, 90].
В том же журнале опубликованы две статьи давнего сторонника Э.В. Ильенкова Д. Бэкхерста, который проводит во многом надуманную альтернативу «церебрализма» и «персонализма» в изучении психической деятельности, стремясь показать правоту Ильенкова в давней дискуссии со мной по психофизиологической проблеме. «Церебрализм», по словам Бэкхерста, это концепция, согласно которой «психические характеристики можно на законном основании приписывать мозгу», что в корне неверно; они должны приписываться только личности, ибо «представляют собой аспекты ее способа взаимодействия с миром» [Бэкхерст 2013, 50]. Такова суть концепции «персонализма», которая, как подчеркивает Бэкхерст, справедливо и дальновидно отстаивалась Ильенковым.
Но ведь «церебралисты» ни в коей мере не отрицают правомерности тезиса о личности как о субъекте психической деятельности. В чем же здесь альтернатива? Бэкхерст, видимо, просто не компетентен в вопросе о характере связи психических явлений с мозговыми процессами и не отдает себе отчета, что прежде чем рассуждать в наше время о «церебрализме» и «персонализме», нужно вначале четко осмыслить и определить эту связь. Скажем, Бэкхерст сейчас увидел лицо знакомой ему женщины. Этот переживаемый им психический образ (как свидетельствует нейронаука) необходимо воплощен в соответствующей нейродинамической системе его мозга и существует для Бэкхерста пока функционирует данная нейродинамическая система. Почему же это психическое явление нельзя приписывать мозгу Бэкхерста, в такой же мере, как и его личности? Вот интересный пример, на котором он поясняет, где именно находится мысль: «Местонахождения мыслей личности – не “в” ее мозгу, но там, где эта личность находится (например, в библиотеке или в пабе)» [Бэкхерст 2010, 93]. «Мышление, – продолжает он, – есть движение сквозь мир, навигация в реальности с учетом разумных соображений» [Бэкхерст 2010, 93]. Пусть будет «навигация», но ведь она тоже есть деятельность мозга, и она продуктивно изучается нейронаукой, особенно таким ее направлением, которое называется «Чтением мозга». Д. Бэкхерст целиком повторяет образ мысли «персоналиста» Э.В. Ильенкова, посвящает многие страницы статьи защите его позиции, подчеркивает его правоту в дискуссии со мной о психике и мозге. Понятно, почему он в свое время активно поддерживал официальную версию («каноническую» версию, как ее называют) Загорского эксперимента. Основательная критика «персонализма» («ментализма»), включая тот смысл, который ему придавали Ильенков и Бэкхерст, содержится в книге [Губанов, Губанов 2016].
Журнал «Вопросы философии» также опубликовал две большие статьи Ю.В. Пущаева, специально посвященные «истории и теории Загорского эксперимента». Они заслуживают подробного рассмотрения, и я уделю этому внимание позже. А сейчас остановимся на, пожалуй, на самом интересном.
Нетрудно увидеть, что полемика со сторонниками Э.В. Ильенкова по вопросам «выдающегося достижения советской науки» явилась по существу продолжением дискуссии, начавшейся между мной и Э.В. Ильенковым почти 50 лет тому назад в журнале «Вопросы философии» [см.: Дубровский 1968; Ильенков 1968]. В центре дискуссии стояли два главных вопроса. Я резко критиковал Ф.Т. Михайлова и Э.В. Ильенкова за отрицание ими психофизиологической проблемы (которую они считали пережитком позитивизма, а меня, соответственно, «позитивистом»). Но более важным был второй вопрос. Э.В. Ильенков категорически утверждал, что формирование личности зависит исключительно от социальных условий и средств. Я же настаивал на том, что в этом процессе существенную роль играют также и генетические факторы, которые необходимо учитывать в решении проблем воспитания и образования. При этом, ни в коей мере не умаляя роли социальных факторов, я подчеркивал необходимость глубокого анализа биосоциальных взаимозависимостей в развитии социума и личности. Мои же оппоненты изображали дело так, будто я пытаюсь подменить социальное качество биологическим и называли меня «биологизатором» позитивистского толка.
Ко времени дискуссии было накоплено огромное число научно обоснованных данных о существенной роли генетических факторов в формировании характера, темперамента, способностей и других свойств личности. Еще за несколько лет до дискуссии была присуждена Нобелевская премия за открытие генетического кода, опубликованы многочисленные работы о поразительных сходствах психики у однояйцевых близнецов, разлученных сразу после рождения и воспитывавшихся в совершенно разных социальных условиях; было известно множество других убедительных свидетельств такого рода. Но мои оппоненты высокомерно игнорировали эти несомненные факты, предпочитая оставаться на «высоте» положений исторического материализма. Они занимали крайнюю социологизаторскую позицию в истолковании биосоциальной проблематики, ставшей уже в то время высоко актуальной, жизненно важной для понимания развития нашей цивилизации. Уже тогда ясно обозначились некоторые существенные черты глобального экологического кризиса, который в последующие годы продолжал неуклонно углубляться и поставил под угрозу само существование социума. На этом фоне очевидна несостоятельность, более того – опасность радикальных социологизаторских установок, столь характерных для Э.В. Ильенкова и его сторонников.
Большинство участников дискуссии, опубликовавших статьи в журнале «Вопросы философии» в 1969 г., однозначно поддержали мою позицию. В течение последующих десятилетий эту дискуссию довольно часто вспоминали, более того публиковались специально посвященные ей статьи. Их авторами были, как правило, большей частью сторонники Э.В. Ильенкова, которые продолжали критиковать меня в том же духе. Я не отвечал на эту критику, так как считал, что уже ответил на нее в статье, написанной по итогам? дискуссии [Дубровский 1969]. Как правило, я не читал эти публикации, примерно знал, что там будет написано. Но иногда кое-что просматривал и убеждался, что мои оппоненты ничего нового не сообщают. Все те же абстрактные клише, оторванные от новых реалий социальной жизни и достижений науки, те же восклицания о несостоятельности моей концепции субъективной реальности и безусловной правоте Э.В. Ильенкова. Уже в новом веке вышло несколько десятков публикаций на эту тему.
Остановлюсь для примера на одной из них [Плеханов 2007], поскольку ее автор, несмотря на предубежденность о безусловной правоте ильенковской позиции, тем не менее, довольно подробно и во многом адекватно излагает материалы дискуссии, подчеркивая ее большое значение для развития отечественной философской мысли. Он говорит даже о ее «классическом значении» (в чем я очень сильно сомневаюсь). В ней отмечаются некоторые положительные моменты моей концепции, но критика ведется по тем же пунктам: отрицается роль генетических факторов в формировании личности и общественной жизни, моя концепция субъективной реальности изображается таким образом, что она якобы способствует оправданию субъективизма и индивидуализма. Автор пишет, что она стала особенно востребованной с началом перестройки, «на волне расправы с социализмом» и утверждения «технократической идеологии», «пресловутого представления, что человек это кибернетическое существо» и т.п. Более того, она якобы способствовала разгулу иррационализма, появлению во времена перестройки множества экстрасенсов, колдунов, ясновидцев, лжецелителей, астрологов, продолжающих размножаться по сей день: «Именно они, в полном соответствии с программой Дубровского, успешно обнаруживали “инварианты субъективных реальностей”: в гороскопах, психотипах, архетипах, темпераментах и т.д. и т.п.» [Плеханов 2007, 153–162].
Тут у Плеханова явно взыграли эмоции; и он, как и многие сторонники Ильенкова, не удержался от того, чтобы приписать оппоненту нечто явно «зловредное» и тем самым сразу «изничтожить» его. В таком случае я бы мог с еще большим основанием утверждать, что концепция Э.В. Ильенкова способствовала упрочению марксистских идеологических догм, особенно в области «коммунистического воспитания», созидания «нового человека», беспрекословно послушного «Педагогу», воле партии и начальства.
Мои оппоненты, а часто и сторонники, «не замечали» того главного обстоятельства, что развивавшаяся мной концепция идеального как субъективной реальности, имела задачей реабилитацию проблемы индивидуального сознания как философской проблемы. Ведь Э.В. Ильенков и его сторонники считали проблему индивидуального сознания психологической, а не философской, и вместе с этим исключали из философии многие важнейшие проблемы, в том числе столь актуальную для человека и общества экзистенциальную проблематику. С их позиции, все определялось общественным сознанием в его марксистском истолковании, и к этому сводилась философская проблема сознания. Мои оппоненты, наверное, уже забыли, что в советские времена индивидуальное сознание жестко контролировалось и ограничивалось рамками официальной идеологии – основой советского общественного сознания.
Попробовали бы вы публично говорить что-то такое, что хотя бы в чем-то расходилось с марксистской идеологией или даже с какими-то положениями, которые санкционированы партийными органами. Это можно было позволять себе только в разговорах на кухне. Я уже приводил пример, когда попытка разоблачения фальсификации в Загорском эксперименте жестко пресекалась. Но то были уже «мягкие» времена: могли уволить с работы, а особенно строптивых устроить в психиатрическую лечебницу. Но ведь нам памятны времена, когда даже за такое сравнительно мелкое инакомыслие не просто сажали, а расстреливали.
Через 10 лет разоблачение, наконец, состоялось? Но не будем спешить…
В период перестройки идеологические запреты были сняты, и можно было, наконец, говорить правду. В начале 1987 г. я создал при Философском обществе СССР секцию «Проблемы психорегуляции и резервных возможностей человека», в состав которой вошли ведущие философы, психологи, нейрофизиологи, психиатры и даже физики. Главная задача секции состояла в борьбе против лженаучных поветрий, охвативших тогда страну. Секция провела в Институте философии представительную конференцию (присутствовало более 300 человек), предметом которой было обсуждение телевизионной деятельности Кашпировского, «лечившего» тогда с экрана всю страну. Именно она сыграла решающую роль в запрете этой противоправной, опасной деятельности, имевшей для доверчивых людей немало тяжких последствий.
Вскоре наша секция организовала и провела вторую научную конференцию, о которой уже говорилось выше, специально посвященную проблеме слепоглухонемоты. В ней, повторю еще раз, приняли участие и выступали директор Института психологии А. М. Матюшкин, директор Института дефектологии В. И. Лубовский, главный редактор «Психологического журнала» А. В. Брушлинский, крупные специалисты по тифлосурдопедагогике, ряд ведущих психологов и философов. Были приглашены и приняли участие в обсуждении также сторонники Э.В. Ильенкова (проф. С.Н. Мареев и др.). С основным докладом на конференции выступили С.А. Сироткин (один из знаменитой четверки слепоглухих, ставший к тому времени заведующим сектором социальной реабилитации слепоглухих Всесоюзного общества слепых) и кандидат философских наук Э.К. Шакенова (известный специалист в области изучения слепоглухоты). Все материалы конференции опубликованы в отдельной книге (См.: Слепоглухонемота: исторические и методологические аспекты. Мифы и реальность. М., 1989 – 120 с.).
Казалось бы, правда, наконец, восторжествовала. Надо пересмотреть сложившиеся в прошлые годы философские истолкования и оценки Загорского эксперимента, отбросить идеологические наслоения и продолжить научную разработку этой сложной проблемы. Однако для сторонников Э.В. Ильенкова этой книги, в которой столь подробно и доказательно изложено реальное положение дел, как бы не существует. Они по-прежнему продолжают воспроизводить фальсифицированную версию о «выдающемся достижении советской науки», которое якобы доказало несостоятельность «биологизаторских» подходов к формированию личности и, конечно же, концепции субъективной реальности Дубровского.
Со времени выхода этой книги прошло более 30 лет, и можно было бы не возвращаться к старому. Но ведь проблема слепоглухоты продолжает оставаться предметом обсуждения, к ней то и дело возвращается широкая пресса. К этой теме постоянно возвращаются сторонники Э.В. Ильенкова. Они весьма активны, энергичны, преподают философию во многих высших учебных заведениях, успешно формируют общественное мнение, особенно у студентов и молодых философов, далеких от событий философской жизни 70-х гг. прошлого века.
В последние годы проблема слепоглухоты не раз обсуждалась в наших ведущих философских журналах. Сравнительно недавно в «Вопросах философии» можно было прочесть статью, в которой метод «совместно-разделенной предметной деятельности», используемый в Загорском эксперименте, рассматривается как главное средство «воспитания души, сознания и личности»; и в этой связи автором превозносятся «А.И. Мещеряков и Э.В. Ильенков, сотворившие развитую форму личностного бытия у детей, лишенных слуха и зрения» [Лобастов 2015, 90].
В том же журнале опубликованы две статьи давнего сторонника Э.В. Ильенкова Д. Бэкхерста, который проводит во многом надуманную альтернативу «церебрализма» и «персонализма» в изучении психической деятельности, стремясь показать правоту Ильенкова в давней дискуссии со мной по психофизиологической проблеме. «Церебрализм», по словам Бэкхерста, это концепция, согласно которой «психические характеристики можно на законном основании приписывать мозгу», что в корне неверно; они должны приписываться только личности, ибо «представляют собой аспекты ее способа взаимодействия с миром» [Бэкхерст 2013, 50]. Такова суть концепции «персонализма», которая, как подчеркивает Бэкхерст, справедливо и дальновидно отстаивалась Ильенковым.
Но ведь «церебралисты» ни в коей мере не отрицают правомерности тезиса о личности как о субъекте психической деятельности. В чем же здесь альтернатива? Бэкхерст, видимо, просто не компетентен в вопросе о характере связи психических явлений с мозговыми процессами и не отдает себе отчета, что прежде чем рассуждать в наше время о «церебрализме» и «персонализме», нужно вначале четко осмыслить и определить эту связь. Скажем, Бэкхерст сейчас увидел лицо знакомой ему женщины. Этот переживаемый им психический образ (как свидетельствует нейронаука) необходимо воплощен в соответствующей нейродинамической системе его мозга и существует для Бэкхерста пока функционирует данная нейродинамическая система. Почему же это психическое явление нельзя приписывать мозгу Бэкхерста, в такой же мере, как и его личности? Вот интересный пример, на котором он поясняет, где именно находится мысль: «Местонахождения мыслей личности – не “в” ее мозгу, но там, где эта личность находится (например, в библиотеке или в пабе)» [Бэкхерст 2010, 93]. «Мышление, – продолжает он, – есть движение сквозь мир, навигация в реальности с учетом разумных соображений» [Бэкхерст 2010, 93]. Пусть будет «навигация», но ведь она тоже есть деятельность мозга, и она продуктивно изучается нейронаукой, особенно таким ее направлением, которое называется «Чтением мозга». Д. Бэкхерст целиком повторяет образ мысли «персоналиста» Э.В. Ильенкова, посвящает многие страницы статьи защите его позиции, подчеркивает его правоту в дискуссии со мной о психике и мозге. Понятно, почему он в свое время активно поддерживал официальную версию («каноническую» версию, как ее называют) Загорского эксперимента. Основательная критика «персонализма» («ментализма»), включая тот смысл, который ему придавали Ильенков и Бэкхерст, содержится в книге [Губанов, Губанов 2016].
Журнал «Вопросы философии» также опубликовал две большие статьи Ю.В. Пущаева, специально посвященные «истории и теории Загорского эксперимента». Они заслуживают подробного рассмотрения, и я уделю этому внимание позже. А сейчас остановимся на, пожалуй, на самом интересном.
«Ильенковские чтения»
Они систематически, много лет проводятся в виде конференций и содержат обширные материалы по обсуждаемой тематике. Честно говоря, я не следил за этими конференциями. Но вот последние Ильенковские чтения, материалы которых были изданы в 2016 г., я прочел самым внимательным образом [Чтения 2016]. На этих Чтениях были, конечно, все «свои». Никаких, даже малейших критических замечаний в адрес положений Э.В. Ильенкова не было и в помине. Только одобрительные, возвышенные оценки. Весь сборник материалов, объемом в 290 страниц, можно было бы озаглавить по названию статьи одного из авторов – И.Б. Хидиятова «Ильенков – камертон современности для философской мысли» [Чтения 2016, 216]
Большинство докладов выдержано в строго марксистском ключе, посвящено все той же проблеме идеального, вопросам диалектической логики, формирования личности, задачам образования и воспитания. И, конечно же, не забыта наша с Ильенковым дискуссия. Мне достается при этом по полной программе. По словам В.А. Рыбина, в дискуссии со мной «победа Ильенкова выглядела безусловной» [Чтения 2016, 100]. И сейчас «Дубровский эксплицирует те установки биологического редукционизма, которых он придерживался и прежде и которые на тот момент, почти 50 лет назад, казалось, окончательно были опрокинуты Ильенковым в их споре о соотношении биологического и социального в человеке, особенно имея в виду результаты Загорского эксперимента» [Чтения 2016, 101]. Обратите внимание, автор не знает или не хочет знать о фальсификации этих результатов, для него Загорский эксперимент остается главным аргументом против позиции Дубровского. Обыгрывая используемое мной понятие «антропотехнологической эволюции», Рыбин заявляет, что моя концепция «ведет к модели “покруче” миров Хаксли, Оруэлла, Замятина» [Чтения 2016, 100].
Большая часть критики в мой адрес относится к концепции идеального как субъективной реальности. Р.Р. Вахитов считает, что в моих взглядах выражается «вульгарный материализм» [Чтения 2016, 3] и что критика Э.В. Ильенковым моей концепции – «это критика новой исторической формы философской софистики» [Чтения 2016, 52]. Именно Э.В. Ильенков понял, что в ней заложена «тенденция к философскому релятивизму, скрытая в трактовке идеального по Дубровскому» [Чтения 2016, 52]. Общая же оценка Вахитова такова: «Дубровский и его сторонники... создали некий абрис современной криптопозитивистской софистической гносеологии... в рамках которой все идеалы и ценности латентно сводились к текучим, мимолетным и субъективным психическим феноменам» [Чтения 2016, 53].
При этом у моих критиков – только одни декларации, ни одного аргумента, ни одной сноски на определенные положения в моих работах. Как будто не было моей монографии «Проблема идеального» [Дубровский 1983] , кстати, первой книги в нашей философской литературе по этой проблеме. В ней подробно анализировались все ее основные аспекты, в том числе проблема индивидуального и общественного сознания, их соотношение, роль социокультурных структур и коммуникаций, соотношение понятий идеального и психического, идеального и деятельной активности, идеального и идеала и др.. Не существовало для участников «Ильенковских чтений» и второго, дополненного издания этой книги [Дубровский 2002], а также доброго десятка моих статей в главных наших философских журналах по различным аспектам проблемы идеального. То же самое, что и с книгой о слепоглухонемоте, разоблачающей фальсификации Э.В. Ильенкова. Этого не хотят видеть и, значит, этого не существует. Хорошо известный феномен ментальной слепоты и глухоты для немалого числа философских дискуссий (можно считать его своеобразным аспектом проблемы слепоглухонемоты).
Во всех материалах «Чтений», где речь идет о Загорском эксперименте, по-прежнему утверждается, что все четверо были тотальными слепоглухими от рождения. Вот, что пишет М.С. Готовкина: «Э.В. Ильенков называет поступающих в Загорский интернат слепоглухонемых детей “человекообразными растениями, лишенными психики”... так как слепоглухота начисто перерезает все обычные каналы общения мозга с миром человеческой культуры» [Чтения 2016, 135]. И далее: «Э.В. Ильенковым было доказано на практике: дети, страдающие слепоглухотой от рождения, способны овладевать не только специфическими навыками человеческой деятельности, но и могут проявлять достаточно высокие умственные способности» [Чтения 2016, 136]. М.В. Загоруйко подчеркивает, что Загорский эксперимент проводился со слепоглухими детьми, «не имевшими практически никакого контакта с внешним миром» [Чтения 2016, 139. Курсив везде мой. - ДД]. «Удачное окончание эксперимента подтвердило практикой теорию о трудовом происхождении человека» [Чтения 2016, 139]. Подобные суждения о Загорском эксперименте, на таком же «теоретическом» уровне, демонстрируют К.М. Лауфер [Чтения 2016, 96–99], А.Е. Мальчонок [Чтения 2016, 127–130] и др.
Что же получается? Одно из двух: либо здесь мы тоже имеем дело с прямой фальсификацией, либо перед нами проявления невежества, нарушение элементарных условий профессиональной деятельности. А ведь эти докладчики преподают философию в высших учебных заведениях, учат и воспитывают молодежь.
Учитывая все изложенные выше обстоятельства, особенно же факты «слепоглухоты» довольно большой группы философов к фактам фальсификаций в Загорском эксперименте, я решил переиздать книгу ( Слепоглухонемота, М, 2018)
Загорский эксперимент и принципы марксизма. О «рукотворстве» человеческой психики «с нуля», генетических факторах, «позитивизме» и «биологизме»
Обратимся теперь к названным выше статьям Ю.В. Пущаева. В первой из них подробно излагается история изучения проблемы слепоглухонемоты, представленная в мировой литературе, и на этом фоне рассматривается история Загорского эксперимента. В аннотации прямо говорится, что этот эксперимент «рядом философов и психологов трактовался как имеющий фундаментальное значение, поскольку он раскрывает, как они считали, тайну рождения человеческой личности» [Пущаев 2013а, 132]. По словам Ю.В. Пущаева, четверо слепоглухонемых, тогда еще студентов МГУ, для Ф.Т. Михайлова, как он выразился, «предстали живым ответом на вопрос о загадке человеческого Я» [Там же, 133]. «Советские психологи, педагоги, и философы, вознесшие Загорский эксперимент на беспримерную высоту, утверждали, что на примере воспитания и обучения слепоглухих детей впервые ни много ни мало экспериментально продемонстрировано, «откуда берется ум», строго научно и окончательно подтверждено марксистское понимание человеческой личности, тайны ее возникновения и сущности» [Там же, 133].
Автор, разумеется, не разделяет столь возвышенные оценки, стремится реалистично подойти к рассмотрению ситуации с Загорским экспериментом и его действительных результатов. Он прямо говорит: «Загорский эксперимент проводился во многом из идеологических побуждений» [Пущаев 2013, 138], – и признает, что Ильенков и его сторонники замалчивали ключевой факт, что никто из четверых участников Загорского эксперимента не был слепым и глухим от рождения. Но то, что они закончили психологический факультет МГУ было действительно большим достижением, большой заслугой работы с ними тифлосурдопедагов. Это, конечно, не подлежит сомнению. Ю.В. Пущаева беспокоит вопрос: справедливо ли обвинять Э.В. Ильенкова в фальсификации (этот вопрос подробно обсуждается во второй статье).
Автор подробно анализирует смысл и задачи Загорского эксперимента и разные значения в его названии самого термина “эксперимент”. По его словам, «самый амбициозный смысл термина “эксперимент” в данном контексте состоял в том, что Ильенков и Мещеряков придали этому термину уже философское, а именно универсальное и фундаментальное значение. Этот, казалось бы, особый случай, касающийся лишь узкой дефектологической проблемы, по Ильенкову, научно открывает главную тайну мироздания: показывает, как вообще возникает человеческая психика, т.е. как возникает сама человеческая личность во всей ее многосложности и многосторонности» [Пущаев 2013а, 138]. Автор рассматривает спор о том, что является главным фактором «очеловечения» слепоглухого ребенка: «совместно-разделенная деятельность» или обучение языку. Сторонники «канонической» версии Загорского эксперимента (Ильенков, Мещеряков и др.) были убеждены, что не обучение языку, а именно обучение элементарным навыкам практической деятельности (взятие ложки, вождение рукой ребенка при простейших действиях с предметом и т.п.) позволяет сделать первые шаги в развитии психики; формирование речи – производная задача. Такой подход – якобы правильный, потому что соответствует марксистскому пониманию решающей роли практики.
«Почему вообще слепоглухота, обучение слепоглухих детей были так важны для Ильенкова? – спрашивает Ю.В. Пущаев. – Почему он, с позволения сказать, так ухватился за тему Загорского эксперимента? Для него как философа-марксиста непререкаемой истинностью обладали идеи, что труд создал человека, что практика – основа человеческого общества» [Пущаев 2013а, 141]. Отсюда же и главный тезис концепции Э.В. Ильенкова о решающей роли воспитания и воспитателя, как «рукотворца» человеческой души. Если в обычных условиях нельзя устранить факторы «педагогической стихии» (результаты общения ребенка с другими детьми и взрослыми), то в случае слепоглухого ребенка «все условия и факторы формирования психики можно строго зафиксировать и поставить под контроль. За все в ответе ты один – педагог-воспитатель. Само собой тут ничего не возникает и не разовьется. Таковы условия задачи» [Ильенков 1991, 33]. Здесь, конечно исключается влияние биологических факторов, пресекаются влияния «чуждых» педагогических воздействий, все определяется исключительно социальными факторами, наставлениями идеологически зрелого педагога, руководителя (решениями партии и правительства?). Знакомая ситуация!
Со всеми оценками и интерпретациями концепции Э.В. Ильенкова, которые были приведены Ю.В. Пущаевым выше, я согласен. Они носят критический характер и показывают, как в угоду марксистским идеологическим догмам фабрикуются «нужные» концепции. Ю.В. Пущаев справедливо отмечает, что критика «канонической версии» Загорского эксперимента, высказанная на Конференции 1988 г. и зафиксированная в ее опубликованных материалах [Слепоглухонемота 1989], явилась продолжением дискуссии между мной и Э.В. Ильенковым (и нашими сторонниками), которая началась за 20 лет до этого.
Однако изложение этой дискуссии автором вызывает у меня ряд существенных возражений. Он пишет, например, будто я «доказывал, что в формировании личности решающую роль играют генетические и биологические особенности ее мозговых структур» [Пущаев 2013а, 143]. Я этого нигде и никогда не доказывал, а утверждал лишь то, что эти факторы играют существенную роль в формировании личности и их нужно учитывать в решении вопросов образования и воспитания. Тезис о «решающей роли» явный нонсенс, ибо означает отрицание или крайнее принижение ведущей роли социальных факторов, т.е. отрицание столь очевидного, всем понятного, важнейшего значения воспитания и образования.
Но кто сегодня может отрицать необходимость учета генетических факторов в формировании личности? Это давно стало общим местом. Однако именно это мне пришлось доказывать в 1968 г., хотя уже тогда и еще на десятки лет раньше, это было доказано наукой. Мои критики всегда «передергивали» карту, подменяя «существенную роль» «решающей ролью». И одним махом «уничтожали» своего оппонента. Странно, что этого не заметил Ю.В. Пущаев. Далее он продолжает: «Стоит отметить, что помимо довольно стандартного позитивизма (утверждение о том, что особенности нейродинамической системы мозга можно адекватно перевести на язык индивидуальных психологических различий), Дубровским отчасти двигал пафос защиты индивидуальности от определяющего влияния социальной среды, не полной податливости социальным факторам. Высказанные Дубровским мысли можно было истолковать и в пользу того, что в человеке есть некий неустранимый остаток, который является своего рода гарантией неподвластности личности внешним социальным влияниям. Правда, это неустранимое личностное ядро Дубровский, в свою очередь, истолковывал в биологическом, позитивистском духе, локализуя его в физиологических характеристиках головного мозга» [Пущаев 2013а, 143]. Поэтому, заключает Пущаев, Ильенков был прав, когда упрекал Дубровского в биологическом детерминизме, неприемлемом с нравственных позиций.
Прошу прощения у читателя за столь длинную цитату. Но в ней содержатся принципиальные вопросы, на которые нужно дать ответ. Вначале, о «стандартном позитивизме», «биологическом, позитивистском духе». Как и Ильенков, Пущаев называет «позитивизмом» такие подходы к сознанию, психике, личности, когда некоторые их свойства объясняются с позиций науки. Но ведь не только философия, но и наука изучают психику, сознание, личность, и она накопила в этом отношении весьма значительные знания. Почему же налагается запрет, например, на объяснение ряда свойств сознания с позиций нейропсихологии или психиатрии или даже генетики. Такие объяснения могут существенно корректировать абстрактные и замшелые философические клише, которыми привычно оперируют некоторые мои оппоненты. Пущаеву, поскольку он все же далек от изучения современной нейронауки и психоневрологии, наверное просто не известно, что исследования в этих дисциплинах позволяют «адекватно перевести» некоторые нейродинамические системы мозга на психологический язык» (достаточно ознакомиться с соответствующими результатами такого направления нейронауки, которое именуют «Чтением мозга», или с замечательными исследованиями В. Рамачандрана [Рамачандран 2014]. Генетика тоже накопила весьма существенные данные о влиянии на формирование нравственных свойств личности – моим оппонентам достаточно познакомиться хотя бы с книгой выдающегося отечественного генетика В.П. Эфроимсона [Эфроимсон 2004].
Но я не буду дальше заниматься ликбезом, скажу лишь о том, что отрыв философии от науки нередко ведет к явной схоластике. Правда, изучать науку, следить за ее развитием – дело трудное. Гораздо проще использовать вместо основательной аргументации бирку «позитивизм» в уничижительном значении этого слова. Кстати, презрительно говоря о позитивизме как способе объяснения сознания и личности с позиций данных науки, Ильенков сам грешит позитивизмом. Как заметил Пущаев по поводу истолкования роли Загорского эксперимента, «Ильенков в каком-то смысле занял тут позитивистские позиции, поскольку стал считать, что научный эксперимент может разрешить тайны человеческой личности» [Пущаев 2013а, 144]. Интересно, не правда ли?
В отношении моей позиции Пущаев тоже верно подметил, что при акцентировании роли биологических факторов мною «двигал пафос защиты индивидуальности от определяющего влияния социальной среды». Надо было уточнить «от влияния негативных факторов», «неприемлемых факторов» социальной среды. В каждом из нас действительно есть «неустранимое личностное ядро», которое определяется в своей основе генетическими факторами, задающими неповторимость индивида, его сопротивляемость определенным социальным воздействиям, в том числе воспитательного характера. Над этим «ядром» надстраиваются и укрепляют его (или в известной мере разрушают его) социально значимые ценностно-смысловые диспозициональные структуры, которые определяют основные свойства личности, ее ведущие деятельно-волевые интенции. В нашем человеческом высокомерии мы иногда забываем, что биологическое первично, а социальное вторично, производно от биологической самоорганизации, накопившей за многие сотни миллионов лет эволюции колоссальный информационный опыт самоорганизации, на фоне которого опыт социальной самоорганизации выглядит, мягко выражаясь, не в лучшем свете.
Оценивая нашу с Ильенковым дискуссию, Пущаев далек от того, чтобы выступать апологетом концепции Ильенкова. Он видит ее недостатки, отмечает даже ряд положительных сторон моей концепции, готов согласиться, что «социальное» не является на 100% социальным «продуктом», что «никакое социальное влияние или воспитание не всесильно» [Пущаев 2013а, 143–144]. Но вот его упреки в «позитивизме» неуместны и могут быть обращены и в его сторону, поскольку он тоже ссылается на научные данные, когда рассматривает философские оценки психики и личности.
После дискуссии с Ильенковым, как считает Пущаев, у меня со временем дела пошли лучше, стал убавляться «позитивизм»: «Позже Дубровский несколько отошел от своего естественно-научного позитивизма и стал толковать идеальное (основная тема его многолетнего спора с Ильенковым) как субъективную реальность» [Пущаев 2013а, 143]. Вот здесь Пущаев сильно ошибается. Не «позже», а уже в статье, открывшей дискуссию с Ильенковым и Михайловым, я исхожу из понимания идеального как субъективной реальности [Дубровский 1968, 126].
Концепцию идеального как субъективной реальности я развивал со середины 60-х гг.; это отражено в ряде статей тех лет и наиболее полно в докторской диссертации; кратко же – в ее автореферате, изданном накануне дискуссии с Ильенковым. Кстати, из-за нее мне пришлось защищать докторскую диссертацию трижды! А четвертый раз еще в ВАКе. Вскоре после защиты диссертация была опубликована в виде монографии [Дубровский 1971]. Пущаев может легко обнаружить свою ошибку, поскольку эта старая книга легко доступна – выставлена на моем сайте.
Они систематически, много лет проводятся в виде конференций и содержат обширные материалы по обсуждаемой тематике. Честно говоря, я не следил за этими конференциями. Но вот последние Ильенковские чтения, материалы которых были изданы в 2016 г., я прочел самым внимательным образом [Чтения 2016]. На этих Чтениях были, конечно, все «свои». Никаких, даже малейших критических замечаний в адрес положений Э.В. Ильенкова не было и в помине. Только одобрительные, возвышенные оценки. Весь сборник материалов, объемом в 290 страниц, можно было бы озаглавить по названию статьи одного из авторов – И.Б. Хидиятова «Ильенков – камертон современности для философской мысли» [Чтения 2016, 216]
Большинство докладов выдержано в строго марксистском ключе, посвящено все той же проблеме идеального, вопросам диалектической логики, формирования личности, задачам образования и воспитания. И, конечно же, не забыта наша с Ильенковым дискуссия. Мне достается при этом по полной программе. По словам В.А. Рыбина, в дискуссии со мной «победа Ильенкова выглядела безусловной» [Чтения 2016, 100]. И сейчас «Дубровский эксплицирует те установки биологического редукционизма, которых он придерживался и прежде и которые на тот момент, почти 50 лет назад, казалось, окончательно были опрокинуты Ильенковым в их споре о соотношении биологического и социального в человеке, особенно имея в виду результаты Загорского эксперимента» [Чтения 2016, 101]. Обратите внимание, автор не знает или не хочет знать о фальсификации этих результатов, для него Загорский эксперимент остается главным аргументом против позиции Дубровского. Обыгрывая используемое мной понятие «антропотехнологической эволюции», Рыбин заявляет, что моя концепция «ведет к модели “покруче” миров Хаксли, Оруэлла, Замятина» [Чтения 2016, 100].
Большая часть критики в мой адрес относится к концепции идеального как субъективной реальности. Р.Р. Вахитов считает, что в моих взглядах выражается «вульгарный материализм» [Чтения 2016, 3] и что критика Э.В. Ильенковым моей концепции – «это критика новой исторической формы философской софистики» [Чтения 2016, 52]. Именно Э.В. Ильенков понял, что в ней заложена «тенденция к философскому релятивизму, скрытая в трактовке идеального по Дубровскому» [Чтения 2016, 52]. Общая же оценка Вахитова такова: «Дубровский и его сторонники... создали некий абрис современной криптопозитивистской софистической гносеологии... в рамках которой все идеалы и ценности латентно сводились к текучим, мимолетным и субъективным психическим феноменам» [Чтения 2016, 53].
При этом у моих критиков – только одни декларации, ни одного аргумента, ни одной сноски на определенные положения в моих работах. Как будто не было моей монографии «Проблема идеального» [Дубровский 1983] , кстати, первой книги в нашей философской литературе по этой проблеме. В ней подробно анализировались все ее основные аспекты, в том числе проблема индивидуального и общественного сознания, их соотношение, роль социокультурных структур и коммуникаций, соотношение понятий идеального и психического, идеального и деятельной активности, идеального и идеала и др.. Не существовало для участников «Ильенковских чтений» и второго, дополненного издания этой книги [Дубровский 2002], а также доброго десятка моих статей в главных наших философских журналах по различным аспектам проблемы идеального. То же самое, что и с книгой о слепоглухонемоте, разоблачающей фальсификации Э.В. Ильенкова. Этого не хотят видеть и, значит, этого не существует. Хорошо известный феномен ментальной слепоты и глухоты для немалого числа философских дискуссий (можно считать его своеобразным аспектом проблемы слепоглухонемоты).
Во всех материалах «Чтений», где речь идет о Загорском эксперименте, по-прежнему утверждается, что все четверо были тотальными слепоглухими от рождения. Вот, что пишет М.С. Готовкина: «Э.В. Ильенков называет поступающих в Загорский интернат слепоглухонемых детей “человекообразными растениями, лишенными психики”... так как слепоглухота начисто перерезает все обычные каналы общения мозга с миром человеческой культуры» [Чтения 2016, 135]. И далее: «Э.В. Ильенковым было доказано на практике: дети, страдающие слепоглухотой от рождения, способны овладевать не только специфическими навыками человеческой деятельности, но и могут проявлять достаточно высокие умственные способности» [Чтения 2016, 136]. М.В. Загоруйко подчеркивает, что Загорский эксперимент проводился со слепоглухими детьми, «не имевшими практически никакого контакта с внешним миром» [Чтения 2016, 139. Курсив везде мой. - ДД]. «Удачное окончание эксперимента подтвердило практикой теорию о трудовом происхождении человека» [Чтения 2016, 139]. Подобные суждения о Загорском эксперименте, на таком же «теоретическом» уровне, демонстрируют К.М. Лауфер [Чтения 2016, 96–99], А.Е. Мальчонок [Чтения 2016, 127–130] и др.
Что же получается? Одно из двух: либо здесь мы тоже имеем дело с прямой фальсификацией, либо перед нами проявления невежества, нарушение элементарных условий профессиональной деятельности. А ведь эти докладчики преподают философию в высших учебных заведениях, учат и воспитывают молодежь.
Учитывая все изложенные выше обстоятельства, особенно же факты «слепоглухоты» довольно большой группы философов к фактам фальсификаций в Загорском эксперименте, я решил переиздать книгу ( Слепоглухонемота, М, 2018)
Загорский эксперимент и принципы марксизма. О «рукотворстве» человеческой психики «с нуля», генетических факторах, «позитивизме» и «биологизме»
Обратимся теперь к названным выше статьям Ю.В. Пущаева. В первой из них подробно излагается история изучения проблемы слепоглухонемоты, представленная в мировой литературе, и на этом фоне рассматривается история Загорского эксперимента. В аннотации прямо говорится, что этот эксперимент «рядом философов и психологов трактовался как имеющий фундаментальное значение, поскольку он раскрывает, как они считали, тайну рождения человеческой личности» [Пущаев 2013а, 132]. По словам Ю.В. Пущаева, четверо слепоглухонемых, тогда еще студентов МГУ, для Ф.Т. Михайлова, как он выразился, «предстали живым ответом на вопрос о загадке человеческого Я» [Там же, 133]. «Советские психологи, педагоги, и философы, вознесшие Загорский эксперимент на беспримерную высоту, утверждали, что на примере воспитания и обучения слепоглухих детей впервые ни много ни мало экспериментально продемонстрировано, «откуда берется ум», строго научно и окончательно подтверждено марксистское понимание человеческой личности, тайны ее возникновения и сущности» [Там же, 133].
Автор, разумеется, не разделяет столь возвышенные оценки, стремится реалистично подойти к рассмотрению ситуации с Загорским экспериментом и его действительных результатов. Он прямо говорит: «Загорский эксперимент проводился во многом из идеологических побуждений» [Пущаев 2013, 138], – и признает, что Ильенков и его сторонники замалчивали ключевой факт, что никто из четверых участников Загорского эксперимента не был слепым и глухим от рождения. Но то, что они закончили психологический факультет МГУ было действительно большим достижением, большой заслугой работы с ними тифлосурдопедагов. Это, конечно, не подлежит сомнению. Ю.В. Пущаева беспокоит вопрос: справедливо ли обвинять Э.В. Ильенкова в фальсификации (этот вопрос подробно обсуждается во второй статье).
Автор подробно анализирует смысл и задачи Загорского эксперимента и разные значения в его названии самого термина “эксперимент”. По его словам, «самый амбициозный смысл термина “эксперимент” в данном контексте состоял в том, что Ильенков и Мещеряков придали этому термину уже философское, а именно универсальное и фундаментальное значение. Этот, казалось бы, особый случай, касающийся лишь узкой дефектологической проблемы, по Ильенкову, научно открывает главную тайну мироздания: показывает, как вообще возникает человеческая психика, т.е. как возникает сама человеческая личность во всей ее многосложности и многосторонности» [Пущаев 2013а, 138]. Автор рассматривает спор о том, что является главным фактором «очеловечения» слепоглухого ребенка: «совместно-разделенная деятельность» или обучение языку. Сторонники «канонической» версии Загорского эксперимента (Ильенков, Мещеряков и др.) были убеждены, что не обучение языку, а именно обучение элементарным навыкам практической деятельности (взятие ложки, вождение рукой ребенка при простейших действиях с предметом и т.п.) позволяет сделать первые шаги в развитии психики; формирование речи – производная задача. Такой подход – якобы правильный, потому что соответствует марксистскому пониманию решающей роли практики.
«Почему вообще слепоглухота, обучение слепоглухих детей были так важны для Ильенкова? – спрашивает Ю.В. Пущаев. – Почему он, с позволения сказать, так ухватился за тему Загорского эксперимента? Для него как философа-марксиста непререкаемой истинностью обладали идеи, что труд создал человека, что практика – основа человеческого общества» [Пущаев 2013а, 141]. Отсюда же и главный тезис концепции Э.В. Ильенкова о решающей роли воспитания и воспитателя, как «рукотворца» человеческой души. Если в обычных условиях нельзя устранить факторы «педагогической стихии» (результаты общения ребенка с другими детьми и взрослыми), то в случае слепоглухого ребенка «все условия и факторы формирования психики можно строго зафиксировать и поставить под контроль. За все в ответе ты один – педагог-воспитатель. Само собой тут ничего не возникает и не разовьется. Таковы условия задачи» [Ильенков 1991, 33]. Здесь, конечно исключается влияние биологических факторов, пресекаются влияния «чуждых» педагогических воздействий, все определяется исключительно социальными факторами, наставлениями идеологически зрелого педагога, руководителя (решениями партии и правительства?). Знакомая ситуация!
Со всеми оценками и интерпретациями концепции Э.В. Ильенкова, которые были приведены Ю.В. Пущаевым выше, я согласен. Они носят критический характер и показывают, как в угоду марксистским идеологическим догмам фабрикуются «нужные» концепции. Ю.В. Пущаев справедливо отмечает, что критика «канонической версии» Загорского эксперимента, высказанная на Конференции 1988 г. и зафиксированная в ее опубликованных материалах [Слепоглухонемота 1989], явилась продолжением дискуссии между мной и Э.В. Ильенковым (и нашими сторонниками), которая началась за 20 лет до этого.
Однако изложение этой дискуссии автором вызывает у меня ряд существенных возражений. Он пишет, например, будто я «доказывал, что в формировании личности решающую роль играют генетические и биологические особенности ее мозговых структур» [Пущаев 2013а, 143]. Я этого нигде и никогда не доказывал, а утверждал лишь то, что эти факторы играют существенную роль в формировании личности и их нужно учитывать в решении вопросов образования и воспитания. Тезис о «решающей роли» явный нонсенс, ибо означает отрицание или крайнее принижение ведущей роли социальных факторов, т.е. отрицание столь очевидного, всем понятного, важнейшего значения воспитания и образования.
Но кто сегодня может отрицать необходимость учета генетических факторов в формировании личности? Это давно стало общим местом. Однако именно это мне пришлось доказывать в 1968 г., хотя уже тогда и еще на десятки лет раньше, это было доказано наукой. Мои критики всегда «передергивали» карту, подменяя «существенную роль» «решающей ролью». И одним махом «уничтожали» своего оппонента. Странно, что этого не заметил Ю.В. Пущаев. Далее он продолжает: «Стоит отметить, что помимо довольно стандартного позитивизма (утверждение о том, что особенности нейродинамической системы мозга можно адекватно перевести на язык индивидуальных психологических различий), Дубровским отчасти двигал пафос защиты индивидуальности от определяющего влияния социальной среды, не полной податливости социальным факторам. Высказанные Дубровским мысли можно было истолковать и в пользу того, что в человеке есть некий неустранимый остаток, который является своего рода гарантией неподвластности личности внешним социальным влияниям. Правда, это неустранимое личностное ядро Дубровский, в свою очередь, истолковывал в биологическом, позитивистском духе, локализуя его в физиологических характеристиках головного мозга» [Пущаев 2013а, 143]. Поэтому, заключает Пущаев, Ильенков был прав, когда упрекал Дубровского в биологическом детерминизме, неприемлемом с нравственных позиций.
Прошу прощения у читателя за столь длинную цитату. Но в ней содержатся принципиальные вопросы, на которые нужно дать ответ. Вначале, о «стандартном позитивизме», «биологическом, позитивистском духе». Как и Ильенков, Пущаев называет «позитивизмом» такие подходы к сознанию, психике, личности, когда некоторые их свойства объясняются с позиций науки. Но ведь не только философия, но и наука изучают психику, сознание, личность, и она накопила в этом отношении весьма значительные знания. Почему же налагается запрет, например, на объяснение ряда свойств сознания с позиций нейропсихологии или психиатрии или даже генетики. Такие объяснения могут существенно корректировать абстрактные и замшелые философические клише, которыми привычно оперируют некоторые мои оппоненты. Пущаеву, поскольку он все же далек от изучения современной нейронауки и психоневрологии, наверное просто не известно, что исследования в этих дисциплинах позволяют «адекватно перевести» некоторые нейродинамические системы мозга на психологический язык» (достаточно ознакомиться с соответствующими результатами такого направления нейронауки, которое именуют «Чтением мозга», или с замечательными исследованиями В. Рамачандрана [Рамачандран 2014]. Генетика тоже накопила весьма существенные данные о влиянии на формирование нравственных свойств личности – моим оппонентам достаточно познакомиться хотя бы с книгой выдающегося отечественного генетика В.П. Эфроимсона [Эфроимсон 2004].
Но я не буду дальше заниматься ликбезом, скажу лишь о том, что отрыв философии от науки нередко ведет к явной схоластике. Правда, изучать науку, следить за ее развитием – дело трудное. Гораздо проще использовать вместо основательной аргументации бирку «позитивизм» в уничижительном значении этого слова. Кстати, презрительно говоря о позитивизме как способе объяснения сознания и личности с позиций данных науки, Ильенков сам грешит позитивизмом. Как заметил Пущаев по поводу истолкования роли Загорского эксперимента, «Ильенков в каком-то смысле занял тут позитивистские позиции, поскольку стал считать, что научный эксперимент может разрешить тайны человеческой личности» [Пущаев 2013а, 144]. Интересно, не правда ли?
В отношении моей позиции Пущаев тоже верно подметил, что при акцентировании роли биологических факторов мною «двигал пафос защиты индивидуальности от определяющего влияния социальной среды». Надо было уточнить «от влияния негативных факторов», «неприемлемых факторов» социальной среды. В каждом из нас действительно есть «неустранимое личностное ядро», которое определяется в своей основе генетическими факторами, задающими неповторимость индивида, его сопротивляемость определенным социальным воздействиям, в том числе воспитательного характера. Над этим «ядром» надстраиваются и укрепляют его (или в известной мере разрушают его) социально значимые ценностно-смысловые диспозициональные структуры, которые определяют основные свойства личности, ее ведущие деятельно-волевые интенции. В нашем человеческом высокомерии мы иногда забываем, что биологическое первично, а социальное вторично, производно от биологической самоорганизации, накопившей за многие сотни миллионов лет эволюции колоссальный информационный опыт самоорганизации, на фоне которого опыт социальной самоорганизации выглядит, мягко выражаясь, не в лучшем свете.
Оценивая нашу с Ильенковым дискуссию, Пущаев далек от того, чтобы выступать апологетом концепции Ильенкова. Он видит ее недостатки, отмечает даже ряд положительных сторон моей концепции, готов согласиться, что «социальное» не является на 100% социальным «продуктом», что «никакое социальное влияние или воспитание не всесильно» [Пущаев 2013а, 143–144]. Но вот его упреки в «позитивизме» неуместны и могут быть обращены и в его сторону, поскольку он тоже ссылается на научные данные, когда рассматривает философские оценки психики и личности.
После дискуссии с Ильенковым, как считает Пущаев, у меня со временем дела пошли лучше, стал убавляться «позитивизм»: «Позже Дубровский несколько отошел от своего естественно-научного позитивизма и стал толковать идеальное (основная тема его многолетнего спора с Ильенковым) как субъективную реальность» [Пущаев 2013а, 143]. Вот здесь Пущаев сильно ошибается. Не «позже», а уже в статье, открывшей дискуссию с Ильенковым и Михайловым, я исхожу из понимания идеального как субъективной реальности [Дубровский 1968, 126].
Концепцию идеального как субъективной реальности я развивал со середины 60-х гг.; это отражено в ряде статей тех лет и наиболее полно в докторской диссертации; кратко же – в ее автореферате, изданном накануне дискуссии с Ильенковым. Кстати, из-за нее мне пришлось защищать докторскую диссертацию трижды! А четвертый раз еще в ВАКе. Вскоре после защиты диссертация была опубликована в виде монографии [Дубровский 1971]. Пущаев может легко обнаружить свою ошибку, поскольку эта старая книга легко доступна – выставлена на моем сайте.
«Ошибка» Э.В. Ильенкова… а не «фальсификация»?
Перейдем теперь ко второй статье Ю.В. Пущаева, поставившей задачей доказать, что в концепции Э.В. Ильенкова не было сознательной фальсификации. «Мы думаем, – заявляет он, – что вряд ли люди масштаба Ильенкова способны опуститься до прямого обмана» [Пущаев 2013б, 125]. Тут, продолжает он, если и была «вина», то не было «злого умысла» [Пущаев 2013 б, 125]. Действительно, умысел был «добрый» и «возвышенный» – доказать непреклонную истинность марксистского понимания формирования личности. Именно этот «добрый» умысел, как подробно пишет далее Пущаев, послужил причиной сокрытия ключевых фактов, опровергающих на корню Загорский эксперимент.
Автор изобретательно ведет свою линию защиты, постулирует принцип «презумпции невиновности», поскольку, как он считает, «прямых доказательств того, что Ильенков сознательно лгал, нет», и пытается выступать, как он говорит о себе, «отчасти» в роли «адвоката дьявола». Во-первых, говорит он, в книге А.И. Мещерякова «Слепоглухие дети» эти факты были опубликованы. Далее речь ведется о том, что сторонники «канонической» версии считали, что можно приравнять тотальную слепоту и глухоту от рождения к утрате зрения и слуха в раннем детском возрасте. Поэтому, мол, не столь важно было специально и подробно говорить о том, что участники Загорского эксперимента не были слепыми и глухими от рождения. Однако, хорошо известно (в том числе, конечно, и Ильенкову), что они утратили зрение и слух не в раннем детском возрасте, а тогда, когда у них уже был накоплен значительный сознательный опыт и сформировалась речь. Кроме того тифлосурдопедагогика категорически опровергает попытку отождествления слепоглухоты от рождения с утратой зрения и слуха даже в самом раннем возрасте (она показывает, что результаты развития ребенка будут тут существенно различными).
Пущаев ставит прямо вопрос: скрывалось ли то, что они не были слепыми и глухими от рождения? И отвечает: «В каком-то смысле, на наш взгляд, и да, и нет. Эти сведения в принципе были известны, но чтобы до них добраться, нужно было проявить изрядную дотошность и заинтересованность (как их проявил, например, давний оппонент Э. Ильенкова Д. Дубровский)» [Пущаев 2013б, 126]. Сам он, говорит, тоже верил в «каноническую» версию, пока не познакомился с материалами нашей Конференции 1988 г., которые произвели на него «почти шокирующее впечатление». И тогда он стал выяснять, в чем же суть дела.
Все оказывается просто. С одной стороны, Ильенков стремился с помощью Загорского эксперимента доказать истинность положений марксистской теории формирования личности, как об этом уже говорилось выше, а, с другой, использовал эти положения для собственной, весьма произвольной интерпретации фактов (искажения их) с позиций этих марксистских положений. Этот «круг в доказательстве», собственно, и демонстрирует нам Пущаев. «На наш взгляд, – пишет он, – идея авторов “канонической версии” насчет равнозначности слепоглухоты врожденной и наступившей в раннем возрасте имеет свои истоки в марксистской философии, в ее духе и общих идеях» [Пущаев 2013 б, 127], а постольку эти идеи не вызывают сомнения и служат опорой для Загорского эксперимента. «Другой фактор, который повлиял на то, что они закрыли глаза на отсутствие тотальной слепоты с рождения у своих воспитанников, заключался в том, что они очень хотели верить в то, во что верили. И тут мы, возможно, имеем дело со своего рода революционным нетерпением, которое внушало, что новый мир и новый человек – вот они, уже совсем рядом. Это психологически подталкивало к тому, чтобы не видеть какие-то огрехи в собственной концепции, закрывать на них глаза» [Пущаев 2013б, 128].
Что тут скажешь! Человек видит то, что хочет видеть, а чего не хочет, не видит. Очень хочет верить, и верит, а когда очень не хочет, не верит. Обычное дело. Но причем здесь наука, эксперимент и теория?
И вот, наконец, заключительный вердикт: «Действительная, фактическая сторона Загорского эксперимента не соответствует тому, как она излагалась авторами “канонической версии”» [Пущаев 2013 б, 133]. Однако, считает Пущаев, «сознательной фальсификации авторы “канонической версии” не допускали, поскольку устраняли это несоответствие фактических данных своим теоретическим построениям при помощи ad hoc гипотезы», которая «органично вытекает из марксистской философии» [Пущаев 2013 б, 133]. А потому «мы можем в данном случае говорить об ошибочности их построений, но не о “злом умысле” и сознательной фальсификации с их стороны» [Пущаев 2013б, 133–134].
Задачу адвоката Пущаев выполнил добросовестно. Он доказал, что не было «злого умысла», сполна использовал для оправдания мотив «благого намерения», но это вряд ли может смягчить участь его подзащитных, ибо само намерение скрыть и переиначить решающие факты имело место. Это делалось сознательно. Такое действие называют не ошибкой, а фальсификацией.
Пущаев слишком снисходителен в своих оценках. Чтобы убедиться в этом достаточно внимательно прочесть доклад С.А. Сироткина и Э.К. Шакеновой на конференции, где все расставлено по местам без излишней дипломатии. Замечу, что этот доклад был полностью одобрен директором Института дефектологии Академии педагогических наук В.И. Лубовским. Он подчеркнул, что доклад отражает содержание недавно опубликованной в журнале «Дефектология» статьи докладчиков [Сироткин, Шакенова, 1988], «основные положения которой разделяет не только редколлегия журнала, но и коллектив ученых нашего Института» [Слепоглухонемота, 1989, 75].
Я хочу обратить внимание на те места доклада и ответов С.А. Сироткина на вопросы, которые обошел вниманием Пущаев. Он писал в своей статье, что Ильенков, говоря о слепоглухих от рождения якобы нигде не упоминал имена четверых своих подопечных. Но ведь мною уже приводилось то место из его статьи в журнале «Коммунист», где это было сделано: все названы поименно. Но чтобы сразу поставить точку в этом обсуждении, я приведу выдержки из интервью Ильенкова газете «Огни Алатау» от 15 ноября 1977 г. под названием «Право на творчество», которое воспроизведено в докладе Сироткина и Щакеновой: «В том, что способности, талант можно развить у каждого человека меня окончательно убедил Загорский эксперимент, имеющий мировое (!) звучание. Вы, конечно, знаете суть эксперимента, позволяющего как в замедленной киносъемке проследить узловые этапы становления человеческой личности, сознания, самосознания, воли, эмоционального строя и нравственных начал... Четверо ребят только что защитили дипломы на психологическом факультете МГУ. Они выросли на моих глазах. Я видел, как свершилось педагогическое чудо рождения души и становления таланта. Это потрясающие факты. Те, кто были отгорожены от мира непроницаемой стеной слепоглухоты, не имели ни психики, ни самосознания, стали высокообразованными, талантливыми людьми» [Цит. по: Слепоглухонемота 1989, 102. Курсив мой. – Д. Д.].
Оказывается, у С.А. Сироткина, А.В. Суворова и остальных до Загорского эксперимента не было «ни психики, ни самосознания»? По словам С.А. Сироткина, в концепции Ильенкова «слепоглухой предстает «tabula rasa», на которой пишет всесильная рука педагога» [Слепоглухонемота 1988, 93]. Приведя множество фактов фальсификаций из благих побуждений, докладчики говорят: «К сожалению, “святая ложь”, “ложь во спасение” неизбежно перерастает в настоящую ложь со всеми негативными для слепоглухих последствиями» [Слепоглухонемота 1989, 102].
Э.В. Ильенков не только переиначивал факты, скрывал правду, но и активно боролся за сохранение этой неправды. Вот слова С.А. Сироткина: «У нас с Эвальдом Васильевичем был тяжелый конфликт, и это свидетельствует о том, что он сознательно скрывал определенные факты во имя чистоты концепции и Эксперимента» [Слепоглухонемота 1989, 26].
Эти «определенные факты», о которых затем подробно рассказывает С.А. Сироткин, являются решающими: они не оставляют камня на камне от концепции Загорского эксперимента Ильенкова. Это давно и многократно публично представленные факты, что никто из замечательной четверки не был слепоглухим от рождения, и особенно факты о том, что у них были остатки зрения и слуха. Пожалуй, главным подтверждением того, что здесь была не ошибка, как считает Пущаев, а сознательная фальсификация служит то, что Ильенков не просто скрывал эти факты и активно боролся за их сокрытие, но и принуждал к этому своих учеников. Об этом тоже подробно рассказано в докладе и в ответах на вопросы. На этом стоит остановиться подробнее.
Конфликт начался с попыток Ильенкова запретить Александру Суворову самостоятельное передвижение по городу, самостоятельные переезды из Загорска в Москву и обратно. Это наглядно и вопиюще противоречило его концепции. «Однако одновременно с этой причиной, – говорится в докладе, – появилась другая, более серьезная и принципиальная, углубившая конфликт: была опубликована небольшая публицистическая повесть “Выход в мир” (Простор, 1977. № 7. С. 106–127), в которой Э.К. Шакенова (тогда Сериккалиева) рассказала о знакомстве с “четверкой” слепоглухих... Именно эта публикация вызвала гнев Эвальда Васильевича и все его последующие действия (гонения на автора, требование к слепоглухим порвать с ней под угрозой расправы, заявления в высшие инстанции). Нелегко было понять причины такого взрыва страстей. А объяснялось все тем, что в повести слепоглухие... представлены видящими и слышащими (слушающими симфоническую музыку, разглядывающими автомобили и т.п.), что принципиально подрывало престиж эксперимента, концепции целенаправленного формирования человеческой психики с “нуля”» [Слепоглухонемота 1989, 97]. «Была нарушена та логика и традиция изложения, интерпретации фактов из жизни и развития слепоглухих, в которой выдержаны все публикации самого Э.В. Ильенкова, его сторонников и по сей день» [Слепоглухонемота 1989, 97–98].
В это время докладчики и А.В. Суворов готовили к печати книгу «Обретешь друзей» (1978). В ней Сироткин и Суворов рассказывали о своей жизни и, в частности, упоминали о том случае, когда, находясь в разных городах, они общались друг с другом по телефону. Читаем далее: «Еще в процессе подготовки книги к выпуску продолжались гонения, попытки ее запретить, постоянно предъявлялись требования к слепоглухим авторам не участвовать в ней. Были угрозы, что они не получат дипломов МГУ, работы по специальности в Москве, будут направлены в Алма-Ату и т.д. и т.п. Естественно, выход книги вызвал новую волну гнева Э.В. Ильенкова и усиление давления на авторов» [Слепоглухонемота 1989, 98].
Теперь должно быть все достаточно ясно, чтобы изменить приговор Пущаева: не ошибка, а фальсификация! И об этом надо говорить прямо, без всякой философической политкорректности, – потому, что до сих пор, как мы видели выше, эта фальсификация выдается за истину. Высокая активность сторонников Э.В. Ильенкова в этой области мешает глубокому теоретическому и методологическому осмыслению проблемы слепоглухоты, которая сохраняет значительную актуальность как в нейронаучном, психолого-педагогическом и социальном планах, так и в свете нынешних успехов НБИКС-конвергенции, открывающих возможности протезирования зрения и слуха, возвращения слепоглухим способности видеть и слышать. Именно развитие медицинских и технологических возможностей возвращения слепоглухим зрения и слуха является сейчас главным стратегическим направлением разработки и решения этой проблемы.
Перейдем теперь ко второй статье Ю.В. Пущаева, поставившей задачей доказать, что в концепции Э.В. Ильенкова не было сознательной фальсификации. «Мы думаем, – заявляет он, – что вряд ли люди масштаба Ильенкова способны опуститься до прямого обмана» [Пущаев 2013б, 125]. Тут, продолжает он, если и была «вина», то не было «злого умысла» [Пущаев 2013 б, 125]. Действительно, умысел был «добрый» и «возвышенный» – доказать непреклонную истинность марксистского понимания формирования личности. Именно этот «добрый» умысел, как подробно пишет далее Пущаев, послужил причиной сокрытия ключевых фактов, опровергающих на корню Загорский эксперимент.
Автор изобретательно ведет свою линию защиты, постулирует принцип «презумпции невиновности», поскольку, как он считает, «прямых доказательств того, что Ильенков сознательно лгал, нет», и пытается выступать, как он говорит о себе, «отчасти» в роли «адвоката дьявола». Во-первых, говорит он, в книге А.И. Мещерякова «Слепоглухие дети» эти факты были опубликованы. Далее речь ведется о том, что сторонники «канонической» версии считали, что можно приравнять тотальную слепоту и глухоту от рождения к утрате зрения и слуха в раннем детском возрасте. Поэтому, мол, не столь важно было специально и подробно говорить о том, что участники Загорского эксперимента не были слепыми и глухими от рождения. Однако, хорошо известно (в том числе, конечно, и Ильенкову), что они утратили зрение и слух не в раннем детском возрасте, а тогда, когда у них уже был накоплен значительный сознательный опыт и сформировалась речь. Кроме того тифлосурдопедагогика категорически опровергает попытку отождествления слепоглухоты от рождения с утратой зрения и слуха даже в самом раннем возрасте (она показывает, что результаты развития ребенка будут тут существенно различными).
Пущаев ставит прямо вопрос: скрывалось ли то, что они не были слепыми и глухими от рождения? И отвечает: «В каком-то смысле, на наш взгляд, и да, и нет. Эти сведения в принципе были известны, но чтобы до них добраться, нужно было проявить изрядную дотошность и заинтересованность (как их проявил, например, давний оппонент Э. Ильенкова Д. Дубровский)» [Пущаев 2013б, 126]. Сам он, говорит, тоже верил в «каноническую» версию, пока не познакомился с материалами нашей Конференции 1988 г., которые произвели на него «почти шокирующее впечатление». И тогда он стал выяснять, в чем же суть дела.
Все оказывается просто. С одной стороны, Ильенков стремился с помощью Загорского эксперимента доказать истинность положений марксистской теории формирования личности, как об этом уже говорилось выше, а, с другой, использовал эти положения для собственной, весьма произвольной интерпретации фактов (искажения их) с позиций этих марксистских положений. Этот «круг в доказательстве», собственно, и демонстрирует нам Пущаев. «На наш взгляд, – пишет он, – идея авторов “канонической версии” насчет равнозначности слепоглухоты врожденной и наступившей в раннем возрасте имеет свои истоки в марксистской философии, в ее духе и общих идеях» [Пущаев 2013 б, 127], а постольку эти идеи не вызывают сомнения и служат опорой для Загорского эксперимента. «Другой фактор, который повлиял на то, что они закрыли глаза на отсутствие тотальной слепоты с рождения у своих воспитанников, заключался в том, что они очень хотели верить в то, во что верили. И тут мы, возможно, имеем дело со своего рода революционным нетерпением, которое внушало, что новый мир и новый человек – вот они, уже совсем рядом. Это психологически подталкивало к тому, чтобы не видеть какие-то огрехи в собственной концепции, закрывать на них глаза» [Пущаев 2013б, 128].
Что тут скажешь! Человек видит то, что хочет видеть, а чего не хочет, не видит. Очень хочет верить, и верит, а когда очень не хочет, не верит. Обычное дело. Но причем здесь наука, эксперимент и теория?
И вот, наконец, заключительный вердикт: «Действительная, фактическая сторона Загорского эксперимента не соответствует тому, как она излагалась авторами “канонической версии”» [Пущаев 2013 б, 133]. Однако, считает Пущаев, «сознательной фальсификации авторы “канонической версии” не допускали, поскольку устраняли это несоответствие фактических данных своим теоретическим построениям при помощи ad hoc гипотезы», которая «органично вытекает из марксистской философии» [Пущаев 2013 б, 133]. А потому «мы можем в данном случае говорить об ошибочности их построений, но не о “злом умысле” и сознательной фальсификации с их стороны» [Пущаев 2013б, 133–134].
Задачу адвоката Пущаев выполнил добросовестно. Он доказал, что не было «злого умысла», сполна использовал для оправдания мотив «благого намерения», но это вряд ли может смягчить участь его подзащитных, ибо само намерение скрыть и переиначить решающие факты имело место. Это делалось сознательно. Такое действие называют не ошибкой, а фальсификацией.
Пущаев слишком снисходителен в своих оценках. Чтобы убедиться в этом достаточно внимательно прочесть доклад С.А. Сироткина и Э.К. Шакеновой на конференции, где все расставлено по местам без излишней дипломатии. Замечу, что этот доклад был полностью одобрен директором Института дефектологии Академии педагогических наук В.И. Лубовским. Он подчеркнул, что доклад отражает содержание недавно опубликованной в журнале «Дефектология» статьи докладчиков [Сироткин, Шакенова, 1988], «основные положения которой разделяет не только редколлегия журнала, но и коллектив ученых нашего Института» [Слепоглухонемота, 1989, 75].
Я хочу обратить внимание на те места доклада и ответов С.А. Сироткина на вопросы, которые обошел вниманием Пущаев. Он писал в своей статье, что Ильенков, говоря о слепоглухих от рождения якобы нигде не упоминал имена четверых своих подопечных. Но ведь мною уже приводилось то место из его статьи в журнале «Коммунист», где это было сделано: все названы поименно. Но чтобы сразу поставить точку в этом обсуждении, я приведу выдержки из интервью Ильенкова газете «Огни Алатау» от 15 ноября 1977 г. под названием «Право на творчество», которое воспроизведено в докладе Сироткина и Щакеновой: «В том, что способности, талант можно развить у каждого человека меня окончательно убедил Загорский эксперимент, имеющий мировое (!) звучание. Вы, конечно, знаете суть эксперимента, позволяющего как в замедленной киносъемке проследить узловые этапы становления человеческой личности, сознания, самосознания, воли, эмоционального строя и нравственных начал... Четверо ребят только что защитили дипломы на психологическом факультете МГУ. Они выросли на моих глазах. Я видел, как свершилось педагогическое чудо рождения души и становления таланта. Это потрясающие факты. Те, кто были отгорожены от мира непроницаемой стеной слепоглухоты, не имели ни психики, ни самосознания, стали высокообразованными, талантливыми людьми» [Цит. по: Слепоглухонемота 1989, 102. Курсив мой. – Д. Д.].
Оказывается, у С.А. Сироткина, А.В. Суворова и остальных до Загорского эксперимента не было «ни психики, ни самосознания»? По словам С.А. Сироткина, в концепции Ильенкова «слепоглухой предстает «tabula rasa», на которой пишет всесильная рука педагога» [Слепоглухонемота 1988, 93]. Приведя множество фактов фальсификаций из благих побуждений, докладчики говорят: «К сожалению, “святая ложь”, “ложь во спасение” неизбежно перерастает в настоящую ложь со всеми негативными для слепоглухих последствиями» [Слепоглухонемота 1989, 102].
Э.В. Ильенков не только переиначивал факты, скрывал правду, но и активно боролся за сохранение этой неправды. Вот слова С.А. Сироткина: «У нас с Эвальдом Васильевичем был тяжелый конфликт, и это свидетельствует о том, что он сознательно скрывал определенные факты во имя чистоты концепции и Эксперимента» [Слепоглухонемота 1989, 26].
Эти «определенные факты», о которых затем подробно рассказывает С.А. Сироткин, являются решающими: они не оставляют камня на камне от концепции Загорского эксперимента Ильенкова. Это давно и многократно публично представленные факты, что никто из замечательной четверки не был слепоглухим от рождения, и особенно факты о том, что у них были остатки зрения и слуха. Пожалуй, главным подтверждением того, что здесь была не ошибка, как считает Пущаев, а сознательная фальсификация служит то, что Ильенков не просто скрывал эти факты и активно боролся за их сокрытие, но и принуждал к этому своих учеников. Об этом тоже подробно рассказано в докладе и в ответах на вопросы. На этом стоит остановиться подробнее.
Конфликт начался с попыток Ильенкова запретить Александру Суворову самостоятельное передвижение по городу, самостоятельные переезды из Загорска в Москву и обратно. Это наглядно и вопиюще противоречило его концепции. «Однако одновременно с этой причиной, – говорится в докладе, – появилась другая, более серьезная и принципиальная, углубившая конфликт: была опубликована небольшая публицистическая повесть “Выход в мир” (Простор, 1977. № 7. С. 106–127), в которой Э.К. Шакенова (тогда Сериккалиева) рассказала о знакомстве с “четверкой” слепоглухих... Именно эта публикация вызвала гнев Эвальда Васильевича и все его последующие действия (гонения на автора, требование к слепоглухим порвать с ней под угрозой расправы, заявления в высшие инстанции). Нелегко было понять причины такого взрыва страстей. А объяснялось все тем, что в повести слепоглухие... представлены видящими и слышащими (слушающими симфоническую музыку, разглядывающими автомобили и т.п.), что принципиально подрывало престиж эксперимента, концепции целенаправленного формирования человеческой психики с “нуля”» [Слепоглухонемота 1989, 97]. «Была нарушена та логика и традиция изложения, интерпретации фактов из жизни и развития слепоглухих, в которой выдержаны все публикации самого Э.В. Ильенкова, его сторонников и по сей день» [Слепоглухонемота 1989, 97–98].
В это время докладчики и А.В. Суворов готовили к печати книгу «Обретешь друзей» (1978). В ней Сироткин и Суворов рассказывали о своей жизни и, в частности, упоминали о том случае, когда, находясь в разных городах, они общались друг с другом по телефону. Читаем далее: «Еще в процессе подготовки книги к выпуску продолжались гонения, попытки ее запретить, постоянно предъявлялись требования к слепоглухим авторам не участвовать в ней. Были угрозы, что они не получат дипломов МГУ, работы по специальности в Москве, будут направлены в Алма-Ату и т.д. и т.п. Естественно, выход книги вызвал новую волну гнева Э.В. Ильенкова и усиление давления на авторов» [Слепоглухонемота 1989, 98].
Теперь должно быть все достаточно ясно, чтобы изменить приговор Пущаева: не ошибка, а фальсификация! И об этом надо говорить прямо, без всякой философической политкорректности, – потому, что до сих пор, как мы видели выше, эта фальсификация выдается за истину. Высокая активность сторонников Э.В. Ильенкова в этой области мешает глубокому теоретическому и методологическому осмыслению проблемы слепоглухоты, которая сохраняет значительную актуальность как в нейронаучном, психолого-педагогическом и социальном планах, так и в свете нынешних успехов НБИКС-конвергенции, открывающих возможности протезирования зрения и слуха, возвращения слепоглухим способности видеть и слышать. Именно развитие медицинских и технологических возможностей возвращения слепоглухим зрения и слуха является сейчас главным стратегическим направлением разработки и решения этой проблемы.
Статья, положившая начало дискуссии и итоговая (ответ Э.В. Ильенкову)
Д. И. ДУБРОВСКИЙ (Донецк) Мозг и психика. О необоснованности философского отрицания психофизиологической проблемы. Вопросы философии, 1968, № 8.
В последнее время в работах некоторых философов (а иногда и психологов) наблюдаются попытки объявить психофизиологическую проблему пережитком старой натурфилософии. Подобные тенденции идут вразрез с развитием тех отраслей естествознания, которые концентрируют свои усилия на исследовании функций головного мозга. Поэтому следует подвергнуть указанные тенденции подробному критическому рассмотрению.
Наиболее полно нигилистическое отношение к психофизиологической проблеме выражено Ф. Т. Михайловым в его книге «Загадка человеческого Я» (М., 1964, стр. 156), где отождествляется психофизиологическая проблема с психофизической проблемой; последняя же интерпретируется в том виде, как она выглядела в домарксистской философии. Согласно его представлениям, диалектический материализм раз и навсегда положил конец психофизиологической проблеме, показав ее беспредметность. Вопрос о соотношении психических явлений с мозговыми нейродинамическими процессами оценивается им как лишенный всякого смысла. «Здесь явно, — пишет Ф. Т. Михайлов, — не проблема, а псевдопроблема, возникновение которой обусловлено прямолинейностью, ограниченностью мышления тех, кто, может быть, и хотел быть материалистом, да только оказался не в состоянии выйти за пределы созерцательной оценки соотношения субъекта и объекта» (там же, стр. 178). «Ведь сама постановка психофизической проблемы возможна лишь на фундаменте вульгарно-материалистического представления: есть тело, оно ощущает – ощущение телесно» (там же, стр. 162).
Посмотрим же, как обосновываются эти утверждения. По мнению Ф. Т. Михайлова, соотносить психические явления с физиологическими недопустимо потому, что первые не являются отражением вторых. Он правильно пишет, что психические явления суть отражения внешних объектов, а не физиологических процессов, протекающих в головном мозгу, что ощущение — это не физиологическое явление, что «мысль — не замыкание нервных центров, не всплески на экране электроэнцефалографа» (там же, стр. 157) и т. п. Но отсюда делается очень ответственный вывод: «Сравнивать, соотносить психические факты поэтому можно только с тем, что они отражают, с самим объективным миром» (там же. Разрядка моя. — Д. Д.).
Этот вывод, однако, несостоятелен. Почему психические факты можно соотносить только с тем, что они отражают? Почему избирается только одно отношение, а на все остальные налагается запрет? Психические явления составляют предмет исследования не только гносеологии, но и психологии, нейрофизиологии, кибернетики и других дисциплин[(Примечания. 1]. Теоретически правомерно соотнесение любых двух явлений (объектов); когда между явлениями установлена необходимая связь (психические явления существуют не сами по себе, а необходимо связаны с физиологическими изменениями в головном мозгу), то исследование такой связи, соотношения становится непременным условием все более глубокого и многостороннего познания каждого из этих явлений. Это элементарный принцип естествознания и всякого познания вообще. Если встать на точку зрения Ф. Т. Михайлова, то можно прийти к выводу, что психические явления не могут быть объектом естественнонаучных исследований и должны подлежать исключительно гносеологическому изучению.
Что касается утверждения Ф. Т. Михайлова, что сама постановка психофизиологической проблемы возможна лишь на фундаменте вульгарного материализма, то все обстоит как раз наоборот. Для последовательного вульгарного материалиста психофизиологической проблемы не существует, так как для него ощущение, мысль есть материальный процесс, и тем самым психическое отождествляется с физиологическим. Однако эта проблема всегда существовала для тех, кто видел специфику психических явлений в присущих им уникальных свойствах субъективности и идеальности, но в то же время сохранял убеждение, что психические явления суть продукт материальной деятельности мозга. Действительно, нельзя сказать, что когда я вижу дерево, в головном мозгу имеется изображение дерева. В головном мозгу объективно существует в этот момент некоторая нейродинамическая система, вызванная действием дерева и ответственная за переживаемый мной образ дерева; последний же как раз и представляет собой не материальное, а идеальное изображение объекта. Это идеальное изображение есть субъективная реальность, есть информация, выступающая для меня в чистом виде, в ее кажущейся отрешенности от своего материального носителя — той нейродинамической системы, которая активирована в данный момент в моем мозгу внешним воздействием.
В субъективном образе мне дана информация как таковая, в то время как ее нейродинамический носитель глубоко скрыт. Но именно он представляет собой искомый ключ для основательного практического овладения психическими явлениями, высшими формами деятельности головного мозга. Остается проблемой, как и почему в ходе развития живой материн и общественной жизни возникла идеальная форма отображения действительности и как относятся психические явления, взятые с их идеальной и содержательной стороны, к нейрофизиологическим изменениям в головном мозгу. Невозможно чисто словесным путем аннулировать этот вопрос, а поэтому имеет глубокий смысл и психофизиологическая проблема, которая на современном уровне научного знания может интерпретироваться как задача исследований нейродинамического кода субъективных явлений, как задача познания специфических закономерностей информационных процессов в головном мозгу человека.
Ф. Т. Михайлов пишет: «Предмет — печать, мозг — сургуч... Чтобы изучить свойства и особенности отпечатка, естественно, надо изучить сам сургуч. Тогда само собой разумеется, что содержание отпечатка — простая копия рисунка печати. Вот ведь логика создателей пресловутой психофизической проблемы!» (там же. стр. 178—179). После всего этого он заявляет, что «понятно, почему нелепа сама постановка психофизической проблемы» (там же. стр. 164).
На наш взгляд, аргументация Ф. Т. Михайлова неудовлетворительна. По его мнению, любые, самые тонкие методы физиологического исследования никогда не смогут помочь нам в понимании психических явлений, ибо «физиологические процессы не адекватны (?!) даже элементарному психическому акту ощущения или восприятия» (там же, стр. 165). Что значит не адекватны? Правомерно ли отрицание нейродинамических эквивалентов ощущений и восприятий? Пусть нейрофизиология еще не может дать точного описания их эквивалентов (то есть нейродинамических комплексов и операций головного мозга, которые субъективно переживаются в качестве ощущений и восприятии), однако в этом направлении за последнее десятилетие достигнуты значительные успехи([Примечания 2]. Настаивать на неадекватности нейродинамических процессов определенным психическим актам — значит игнорировать все эти плодотворные исследования.
Подобное отношение к психофизиологической проблеме обусловлено предвзятыми философскими установками, наглухо изолированными от коррективов со стороны естествознания. Положение, что психика есть функция головного мозга, носит у Ф. Т. Михайлова декларативный характер, так как психологическое и нейрофизиологическое описания деятельности мозга настолько противопоставляются друг другу, что оказывается невозможным как-то соотнести их друг с другом. «Не биотоки мозга определяют, радоваться мне или плакать, а сами мои чувства...» (там же, стр. 160), — пишет он, как будто такая альтернатива (или биотоки мозга, или чувства) может способствовать глубокому пониманию сущности психических явлений и поведенческих актов. Ведь уже сейчас целый ряд базисных эмоциональных переживаний достаточно хорошо описывается в нейрофизиологических терминах и объясняется функциональными сдвигами в определенных отделах гипоталамуса и других подкорковых структур в их взаимодействиях с корой мозга.
С тех пор, как были проведены блестящие эксперименты Олдса, Дельгадо и других нейрофизиологов по электрическому раздражению и самораздражению определенных подкорковых структур с помощью вживленных электродов, исследование нейродинамических эквивалентов эмоций достигло больших успехов. Причем результаты, полученные в этих экспериментах, убедительно свидетельствуют о наличии в головном мозгу таких областей, раздражение которых связано с положительными или отрицательными эмоциональными реакциями, организующими целостное поведение животного (см. Э. Гельгорн, Дж. Луфборроу. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966, стр. 235—236, 239 и др.).
Непосредственные воздействия на мозг[Примечание 3] открывают новые возможности для управления психической деятельностью, показывая вместе с тем, насколько актуальна разработка психофизиологической проблемы. Указанные эксперименты как раз и создают ту плоскость исследования психических явлений, которую отрицает Ф. Т. Михайлов, а именно: отношение психического к нейрофизиологическому.
Факты и обобщения, полученные путем метода непосредственного воздействия на определенные мозговые структуры и отдельные группы нейронов, имеют первостепенное значение для психологии. В этой области исследования настолько интимно содружество между нейрофизиологией и психологией, что зачастую невозможно провести четкую границу между ними. Но та же картина наблюдается и в некоторых других областях. Ярким примером интеграции психологии с нейрофизиологией и с другими дисциплинами, изучающими структуру головного мозга и совершающиеся в нем материальные процессы, а также с такой прикладной отраслью, как нейрохирургия, является нейропсихология. Проникновение физиологических методов и понятий в исконную сферу психологии, несомненно, прогрессивное явление.
Концепция, отстаиваемая Ф. Т. Михайловым, имеет немало сторонников и обосновывается ими с помощью довольно внушительной философской аргументации. Представители этой концепции занимаются преимущественно вопросами диалектической логики и являются авторами ряда интересных работ. Среди них наиболее видное место занимает Э. В. Ильенков. Рассмотрим кратко его взгляды но интересующему нас вопросу.
Э. В. Ильенков считает, что исследование мышления, созерцания и вообще способности отражать мир в образах составляет исключительную прерогативу философии и что в этом деле ни кибернетика, ни физиология не способны помочь. По его мнению, «в рассмотрении анатомо-физиологической структуры человеческого тела нельзя «вычитать» психологические определения человеческого существа. Это не та «книга», в которой они написаны. «Психологические» определения человека имеют свою действительность, свое «бытие» не в системе нейродинамических структур головного мозга, а в более широкой и сложной системе — в системе отношений человека к человеку, опосредованной вещами, созданными человеком для человека, то есть в системе отношений производства предметно-человеческого мира и способностей, соответствующих организации этого мира» (Э. Ильенков. Об эстетической природе фантазии. «Вопросы эстетики», вып. 6. М., 1964, стр. 59—60. Разрядка моя. — Д. Д.) (Примечания[4]).
Как видно из приведенного высказывания. Э. В. Ильенков считает, что психические особенности человека вообще и отдельной личности в частности не зависят существенным образом от структурно-функциональных особенностей человеческого мозга вообще и соответственно данной личности в частности.
Для того, чтобы подтвердить правильность нашей интерпретации приведенного высказывания Э. В. Ильенкова, процитируем еще одно место из той же его работы: «Анатомически мозг Аристотеля ни в чем существенно не отличался от мозга Демокрита, а органы восприятия Рафаэля от органов восприятия Гойи... Оставаясь анатомически и физиологически одними и теми же, органы мышления и созерцания производят не только различные, но и прямо противоположные друг другу понятия, образы» (там же, стр. 53).
Заметим, что подобная аргументация, ставшая общим местом во многих философских работах, лишь по видимости неотразима. Попытаемся ее тщательно проанализировать. Но предварительно следует еще раз выделить основную мысль Э. Ильенкова: психологические особенности определяются не анатомо-физиологическими (структурно-функциональными) особенностями мозга, а средой, совокупностью общественных отношений.
Итак, на каком основании утверждается, что мозг Аристотеля ни в чем существенно не отличался от мозга Демокрита? И в каком смысле не отличался? В том смысле, что мозг Аристотеля и мозг Демокрита есть человеческий мозг? Или в том смысле, что мозг Аристотеля имел тождественную микроструктуру с мозгом Демокрита? Или, может быть, известны сравнительные исследования структуры мозга этих великих мыслителей?
Между тем если обратиться к точным фактам нейроморфологии, то справедливо будет как раз обратное. Данные нейроморфологии убедительно свидетельствуют, что мозг каждого человека обладает индивидуальными анатомическими различиями, которые могут достигать весьма существенной степени, особенно в микроструктурном отношении. Подытоживая многолетние исследования морфологических различий коры головного мозга, С. А. Саркисов и Н. С. Преображенская подчеркивают, что «индивидуальное своеобразие корковых структур складывается из особенностей клеточного строения коры, наличия большего или меньшего числа смешанных участков и местных модификаций, из вариантов соотношения борозд и извилин с цитоархитектоническими полями, из различия размеров поверхности и распределения отдельных областей и полей, из особенностей строения нейронов. Все это хотя и не дает еще нам права говорить о типах корковых структур, о типах строения мозга, но все же свидетельствует о наличии индивидуальной вариабельности архитектонических полей и структуры нейронов коры мозга человека» (С. А. Саркисов и Н. С. Преображенская. Индивидуальная вариабельность структурных особенностей коры мозга человека. «Журнал высшей нервной деятельности», 1961, вып. 5, стр. 812). «Особенно большая вариабельность отмечается в филогенетически новых областях коры, участвующих в осуществлении сложных, специфически человеческих функций» (там же. Курсив мой. — Д. Д.). И, наконец: «Наличие индивидуальной вариабельности в структуре коры мозга человека, органе высшего анализа и синтеза, устанавливающего связь организма со средой, можно рассматривать как одну из особенностей материальной основы индивидуальных свойств высшей нервной деятельности человека» (там же. См. также по этому вопросу С. А. Саркисов. Очерки по структуре и функции мозга. М., 1964).
Этот вывод С. А. Саркисова и Н. С. Преображенской весьма показателен. Структурные различия необходимо обусловливают и выражают функциональные различия, о чем свидетельствует весь опыт эволюционной (сравнительной) морфологии и физиологии. Думать, что морфологические особенности мозга данного индивида безразличны для функционирования этого мозга, — значит отрицать принцип единства функции и структуры и эволюционный принцип вообще. Генетические структурные особенности мозга данного индивида должны в существенной мере определять те онтогенетические структурные особенности его мозга, ускользающие пока еще от прямого анализа, которые непосредственным образом ответственны за психологические особенности данного индивида. В пользу такого заключения говорит множество веских фактов и доводов современной науки(Примечания [5]).
Мы наблюдаем чрезвычайное разнообразие человеческих личностей, составляющих общество. Это разнообразие требует объяснения. Поскольку нас интересуют причины психологических различий в их максимально широких характеристиках и так как еще со времен Гиппократа психические явления и свойства связываются с деятельностью головного мозга, вполне логично сопоставление личностных различий с индивидуальными структурно-функциональными различиями головного мозга. Нейроморфология, как это было показано, установила факт исключительного многообразия структурных различий головного мозга, но она еще не в состоянии коррелировать их с психологическими различиями. И это понятно, так как визуально фиксируемые структурные различия, которые пытается выделить и классифицировать современная нейроморфология, лишь весьма опосредствованно определяют специфические особенности той поистине грандиозной нейродинамической архитектоники, строящейся и преобразующейся в головном мозгу личности в течение всей ее жизни, которая представляет собой историю личности, ее психическое развитие и, следовательно, ее психические особенности.
Подчеркнем еще раз, что всякий объект, именуемый мозговой структурой, есть функционирующая система (такого рода структурный подход не имеет ничего общего со старым психоморфологизмом). Поэтому правомерно связывать определенное структурное многообразие с соответствующим функциональным многообразием, хотя последнее и неравнозначно первому. Нейроморфология является по преимуществу эмпирической дисциплиной, она делает свои заключения на основе визуально фиксируемых общностей и различий. Этот визуальный метод классификации и систематизации не охватывает динамических отношений между выделенными с его помощью элементами, хотя и создает необходимую пропедевтику для понимания такого рода динамических, то есть нейродинамических, отношений. Однако по мере проникновения в более глубокие микроструктурные уровни исследования морфологическое и функциональное описания объекта все теснее сближаются (мы имеем в виду электронно-микроскопическую нейроморфологию. особенно достижения в области изучения синаптических отношений).
Результаты, полученные за последние годы электронно-микроскопической нейроморфологией, усиливающей свое сотрудничество с биохимией и цитогенетикой (и, разумеется, с нейрофизиологией, ряд отраслей которой буквально сливается с микроморфологическими исследованиями мозгового субстрата), позволяют сделать следующее весьма вероятное обобщение: по мере перехода на все более глубокий микроуровень мозговой организации количество индивидуальных структурных различий пропорционально возрастает (то есть на синаптическом и субнейронном уровне оно будет значительно большим, чем на нейронном, и т. п.). Это отражает переход от видовых характеристик к индивидным характеристикам, от генетически данных индивидуальных особенностей к их онтогенетическим трансформациям.
Хранимая личностью информация, выражающая ее жизненный опыт, свойственные ей особенности эмоциональной и интеллектуальной оперативности, все ее высшие психологические регистры так или иначе фиксированы в ее головном мозгу, воплощены в специфической организации мозговых систем, подсистем и элементов. Эта специфическая организация есть нейродинамическая организация, включающая нижележащие уровни организации вплоть до молекулярного. Она есть своего рода производная от генетически заданных церебральных особенностей личности и ее, если так можно сказать, социально-биографической траектории (то есть того персонального комплекса внешних воздействий, взаимодействий, который составляет жизненный путь данной личности).
Нейродинамическая организация (включающая в себя в снятом виде биохимический структурный уровень) представляет то описание материальных структур и процессов головного мозга данного человека (правда, это описание носит еще весьма абстрактный характер), которое в принципе может быть адекватно психологическому описанию личности (разработанному несоизмеримо конкретнее). Аналогично понятие нейродинамической системы определенного класса адекватно понятию соответствующего психического явления (например, переживаемого мной сейчас образа дерева). Отказавшись от попыток нейродинамической интерпретации любых психологических определений человека, мы должны отказаться и от фундаментального принципа науки и материалистической философии: «психика есть функция мозга».
Несмотря на то, что сейчас мы еще стоим у самого начала долгого пути к указанной цели и слабость современной науки здесь очевидна, весь ее многовековой опыт и особенно достижения последних десятилетий настоятельно свидетельствуют о том, что психологические определения человека (используя терминологию Э. Ильенкова) имеют свою действительность, свое бытие именно «в системе нейродинамических структур головного мозга». Это та «книга», в которой они записаны. Правда, мы еще не научились ее читать. Но естествознание знает уже часть азбуки, оно учится ее читать, и не следует мешать этому.
Мы убеждены и в том, что дальнейшие исследования индивидуальных структурных различий головного мозга (особенно на микроуровне), вооружение нейроморфологии математическими методами позволят создать теоретически обоснованную типологию указанных индивидуальных различий. Это приведет к установлению корреляций между нею и типологией психологических индивидуальных различий (которая, кстати, также разработана еще крайне слабо).
Пока же нейроморфология дает лишь смутные намеки на существование такого рода корреляций. Это обстоятельство могло бы послужить Э. Ильенкову каким-то поводом (учитывая абстрактность его суждений и их отвлеченность от достижений современного естествознания) для утверждения, что мозг гения ни в чем существенно не отличается от мозга идиота. Но Э. Ильенков не станет отрицать, что мышление гения есть функция мозга гения, а мышление идиота, если его можно назвать мышлением, есть функция мозга идиота. Какой выход может быть найден из этого противоречия? Никакие ссылки на общественную среду, социальные условия и т. п. не помогут, так как дебил, помещенный в любую обстановку, подвергнутый любым благотворным воздействиям общественной среды, все равно, к сожалению, останется дебилом.
В равной мере апелляция к социальной среде и действию даже исключительных внешних факторов не способна сама по себе объяснить происхождение гения. Чему обязан Моцарт своими гениальными музыкальными способностями? Генетической случайности? Условиям общественной среды, упорной работе над собой? Удачному стечению жизненных обстоятельств и вдумчивому наставнику? Но в каких бы общественных условиях мы с вами ни находились, как бы упорно ни работали над собой и каких бы хороших наставников ни имели, из нас с вами все равно вряд ли вышел бы Моцарт. Все эти факторы, несомненно, очень существенны, но сами по себе недостаточны для того, чтобы возник гений. И поэтому личностные особенности Моцарта, связанные прежде всего с его высочайшей музыкальной одаренностью, нельзя объяснить без ссылки на анатомо-физиологические особенности его мозга. Но того же требует объяснение оригинальности всякой личности.
Мы не собираемся ни в коей мере умалять роль общественной среды в целом и влияние отдельных социальных факторов на формирование психики человека, психического склада личности. Мы выступаем, во-первых, против отказа учитывать роль естественного фактора (того, что дано человеку от рождения) в указанных процессах и, во-вторых, против чрезмерного, взаимоисключающего противопоставления общественного и естественнонаучного аспектов исследования, поскольку это противоречит реальным тенденциям развития научного познания.
Э. Ильенков пишет, например: «Способность активно воспринимать окружающий мир в формах человечески развитой чувственности не есть (в отличие от физиологии) дар матушки-природы, а есть культурно-исторический продукт» (цит. работа, стр. 54).
Как видим, здесь «физиология» человеческого мозга необоснованно зачисляется в категорию чисто биологических явлений и жестко противопоставляется формам психической деятельности человека. Но ведь сам человеческий мозг есть социально-исторический или, если хотите, культурно-исторический продукт. Все нейродинамические (то есть физиологические) отношения, ответственные за специфически человеческие психические явления, опосредствованы социальными факторами, формируются и реализуются только на их основе. В высшей степени нелогично рассматривать процесс мышления данного человека как социальный продукт, но не считать таковыми те формы объективных изменений в его головном мозгу, которые представляют собой нейродинамическую основу процесса мышления. Ведь эти формы нейрофизиологических изменений есть специфически человеческое качество, они не свойственны животным.
Д. И. ДУБРОВСКИЙ (Донецк) Мозг и психика. О необоснованности философского отрицания психофизиологической проблемы. Вопросы философии, 1968, № 8.
В последнее время в работах некоторых философов (а иногда и психологов) наблюдаются попытки объявить психофизиологическую проблему пережитком старой натурфилософии. Подобные тенденции идут вразрез с развитием тех отраслей естествознания, которые концентрируют свои усилия на исследовании функций головного мозга. Поэтому следует подвергнуть указанные тенденции подробному критическому рассмотрению.
Наиболее полно нигилистическое отношение к психофизиологической проблеме выражено Ф. Т. Михайловым в его книге «Загадка человеческого Я» (М., 1964, стр. 156), где отождествляется психофизиологическая проблема с психофизической проблемой; последняя же интерпретируется в том виде, как она выглядела в домарксистской философии. Согласно его представлениям, диалектический материализм раз и навсегда положил конец психофизиологической проблеме, показав ее беспредметность. Вопрос о соотношении психических явлений с мозговыми нейродинамическими процессами оценивается им как лишенный всякого смысла. «Здесь явно, — пишет Ф. Т. Михайлов, — не проблема, а псевдопроблема, возникновение которой обусловлено прямолинейностью, ограниченностью мышления тех, кто, может быть, и хотел быть материалистом, да только оказался не в состоянии выйти за пределы созерцательной оценки соотношения субъекта и объекта» (там же, стр. 178). «Ведь сама постановка психофизической проблемы возможна лишь на фундаменте вульгарно-материалистического представления: есть тело, оно ощущает – ощущение телесно» (там же, стр. 162).
Посмотрим же, как обосновываются эти утверждения. По мнению Ф. Т. Михайлова, соотносить психические явления с физиологическими недопустимо потому, что первые не являются отражением вторых. Он правильно пишет, что психические явления суть отражения внешних объектов, а не физиологических процессов, протекающих в головном мозгу, что ощущение — это не физиологическое явление, что «мысль — не замыкание нервных центров, не всплески на экране электроэнцефалографа» (там же, стр. 157) и т. п. Но отсюда делается очень ответственный вывод: «Сравнивать, соотносить психические факты поэтому можно только с тем, что они отражают, с самим объективным миром» (там же. Разрядка моя. — Д. Д.).
Этот вывод, однако, несостоятелен. Почему психические факты можно соотносить только с тем, что они отражают? Почему избирается только одно отношение, а на все остальные налагается запрет? Психические явления составляют предмет исследования не только гносеологии, но и психологии, нейрофизиологии, кибернетики и других дисциплин[(Примечания. 1]. Теоретически правомерно соотнесение любых двух явлений (объектов); когда между явлениями установлена необходимая связь (психические явления существуют не сами по себе, а необходимо связаны с физиологическими изменениями в головном мозгу), то исследование такой связи, соотношения становится непременным условием все более глубокого и многостороннего познания каждого из этих явлений. Это элементарный принцип естествознания и всякого познания вообще. Если встать на точку зрения Ф. Т. Михайлова, то можно прийти к выводу, что психические явления не могут быть объектом естественнонаучных исследований и должны подлежать исключительно гносеологическому изучению.
Что касается утверждения Ф. Т. Михайлова, что сама постановка психофизиологической проблемы возможна лишь на фундаменте вульгарного материализма, то все обстоит как раз наоборот. Для последовательного вульгарного материалиста психофизиологической проблемы не существует, так как для него ощущение, мысль есть материальный процесс, и тем самым психическое отождествляется с физиологическим. Однако эта проблема всегда существовала для тех, кто видел специфику психических явлений в присущих им уникальных свойствах субъективности и идеальности, но в то же время сохранял убеждение, что психические явления суть продукт материальной деятельности мозга. Действительно, нельзя сказать, что когда я вижу дерево, в головном мозгу имеется изображение дерева. В головном мозгу объективно существует в этот момент некоторая нейродинамическая система, вызванная действием дерева и ответственная за переживаемый мной образ дерева; последний же как раз и представляет собой не материальное, а идеальное изображение объекта. Это идеальное изображение есть субъективная реальность, есть информация, выступающая для меня в чистом виде, в ее кажущейся отрешенности от своего материального носителя — той нейродинамической системы, которая активирована в данный момент в моем мозгу внешним воздействием.
В субъективном образе мне дана информация как таковая, в то время как ее нейродинамический носитель глубоко скрыт. Но именно он представляет собой искомый ключ для основательного практического овладения психическими явлениями, высшими формами деятельности головного мозга. Остается проблемой, как и почему в ходе развития живой материн и общественной жизни возникла идеальная форма отображения действительности и как относятся психические явления, взятые с их идеальной и содержательной стороны, к нейрофизиологическим изменениям в головном мозгу. Невозможно чисто словесным путем аннулировать этот вопрос, а поэтому имеет глубокий смысл и психофизиологическая проблема, которая на современном уровне научного знания может интерпретироваться как задача исследований нейродинамического кода субъективных явлений, как задача познания специфических закономерностей информационных процессов в головном мозгу человека.
Ф. Т. Михайлов пишет: «Предмет — печать, мозг — сургуч... Чтобы изучить свойства и особенности отпечатка, естественно, надо изучить сам сургуч. Тогда само собой разумеется, что содержание отпечатка — простая копия рисунка печати. Вот ведь логика создателей пресловутой психофизической проблемы!» (там же. стр. 178—179). После всего этого он заявляет, что «понятно, почему нелепа сама постановка психофизической проблемы» (там же. стр. 164).
На наш взгляд, аргументация Ф. Т. Михайлова неудовлетворительна. По его мнению, любые, самые тонкие методы физиологического исследования никогда не смогут помочь нам в понимании психических явлений, ибо «физиологические процессы не адекватны (?!) даже элементарному психическому акту ощущения или восприятия» (там же, стр. 165). Что значит не адекватны? Правомерно ли отрицание нейродинамических эквивалентов ощущений и восприятий? Пусть нейрофизиология еще не может дать точного описания их эквивалентов (то есть нейродинамических комплексов и операций головного мозга, которые субъективно переживаются в качестве ощущений и восприятии), однако в этом направлении за последнее десятилетие достигнуты значительные успехи([Примечания 2]. Настаивать на неадекватности нейродинамических процессов определенным психическим актам — значит игнорировать все эти плодотворные исследования.
Подобное отношение к психофизиологической проблеме обусловлено предвзятыми философскими установками, наглухо изолированными от коррективов со стороны естествознания. Положение, что психика есть функция головного мозга, носит у Ф. Т. Михайлова декларативный характер, так как психологическое и нейрофизиологическое описания деятельности мозга настолько противопоставляются друг другу, что оказывается невозможным как-то соотнести их друг с другом. «Не биотоки мозга определяют, радоваться мне или плакать, а сами мои чувства...» (там же, стр. 160), — пишет он, как будто такая альтернатива (или биотоки мозга, или чувства) может способствовать глубокому пониманию сущности психических явлений и поведенческих актов. Ведь уже сейчас целый ряд базисных эмоциональных переживаний достаточно хорошо описывается в нейрофизиологических терминах и объясняется функциональными сдвигами в определенных отделах гипоталамуса и других подкорковых структур в их взаимодействиях с корой мозга.
С тех пор, как были проведены блестящие эксперименты Олдса, Дельгадо и других нейрофизиологов по электрическому раздражению и самораздражению определенных подкорковых структур с помощью вживленных электродов, исследование нейродинамических эквивалентов эмоций достигло больших успехов. Причем результаты, полученные в этих экспериментах, убедительно свидетельствуют о наличии в головном мозгу таких областей, раздражение которых связано с положительными или отрицательными эмоциональными реакциями, организующими целостное поведение животного (см. Э. Гельгорн, Дж. Луфборроу. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966, стр. 235—236, 239 и др.).
Непосредственные воздействия на мозг[Примечание 3] открывают новые возможности для управления психической деятельностью, показывая вместе с тем, насколько актуальна разработка психофизиологической проблемы. Указанные эксперименты как раз и создают ту плоскость исследования психических явлений, которую отрицает Ф. Т. Михайлов, а именно: отношение психического к нейрофизиологическому.
Факты и обобщения, полученные путем метода непосредственного воздействия на определенные мозговые структуры и отдельные группы нейронов, имеют первостепенное значение для психологии. В этой области исследования настолько интимно содружество между нейрофизиологией и психологией, что зачастую невозможно провести четкую границу между ними. Но та же картина наблюдается и в некоторых других областях. Ярким примером интеграции психологии с нейрофизиологией и с другими дисциплинами, изучающими структуру головного мозга и совершающиеся в нем материальные процессы, а также с такой прикладной отраслью, как нейрохирургия, является нейропсихология. Проникновение физиологических методов и понятий в исконную сферу психологии, несомненно, прогрессивное явление.
Концепция, отстаиваемая Ф. Т. Михайловым, имеет немало сторонников и обосновывается ими с помощью довольно внушительной философской аргументации. Представители этой концепции занимаются преимущественно вопросами диалектической логики и являются авторами ряда интересных работ. Среди них наиболее видное место занимает Э. В. Ильенков. Рассмотрим кратко его взгляды но интересующему нас вопросу.
Э. В. Ильенков считает, что исследование мышления, созерцания и вообще способности отражать мир в образах составляет исключительную прерогативу философии и что в этом деле ни кибернетика, ни физиология не способны помочь. По его мнению, «в рассмотрении анатомо-физиологической структуры человеческого тела нельзя «вычитать» психологические определения человеческого существа. Это не та «книга», в которой они написаны. «Психологические» определения человека имеют свою действительность, свое «бытие» не в системе нейродинамических структур головного мозга, а в более широкой и сложной системе — в системе отношений человека к человеку, опосредованной вещами, созданными человеком для человека, то есть в системе отношений производства предметно-человеческого мира и способностей, соответствующих организации этого мира» (Э. Ильенков. Об эстетической природе фантазии. «Вопросы эстетики», вып. 6. М., 1964, стр. 59—60. Разрядка моя. — Д. Д.) (Примечания[4]).
Как видно из приведенного высказывания. Э. В. Ильенков считает, что психические особенности человека вообще и отдельной личности в частности не зависят существенным образом от структурно-функциональных особенностей человеческого мозга вообще и соответственно данной личности в частности.
Для того, чтобы подтвердить правильность нашей интерпретации приведенного высказывания Э. В. Ильенкова, процитируем еще одно место из той же его работы: «Анатомически мозг Аристотеля ни в чем существенно не отличался от мозга Демокрита, а органы восприятия Рафаэля от органов восприятия Гойи... Оставаясь анатомически и физиологически одними и теми же, органы мышления и созерцания производят не только различные, но и прямо противоположные друг другу понятия, образы» (там же, стр. 53).
Заметим, что подобная аргументация, ставшая общим местом во многих философских работах, лишь по видимости неотразима. Попытаемся ее тщательно проанализировать. Но предварительно следует еще раз выделить основную мысль Э. Ильенкова: психологические особенности определяются не анатомо-физиологическими (структурно-функциональными) особенностями мозга, а средой, совокупностью общественных отношений.
Итак, на каком основании утверждается, что мозг Аристотеля ни в чем существенно не отличался от мозга Демокрита? И в каком смысле не отличался? В том смысле, что мозг Аристотеля и мозг Демокрита есть человеческий мозг? Или в том смысле, что мозг Аристотеля имел тождественную микроструктуру с мозгом Демокрита? Или, может быть, известны сравнительные исследования структуры мозга этих великих мыслителей?
Между тем если обратиться к точным фактам нейроморфологии, то справедливо будет как раз обратное. Данные нейроморфологии убедительно свидетельствуют, что мозг каждого человека обладает индивидуальными анатомическими различиями, которые могут достигать весьма существенной степени, особенно в микроструктурном отношении. Подытоживая многолетние исследования морфологических различий коры головного мозга, С. А. Саркисов и Н. С. Преображенская подчеркивают, что «индивидуальное своеобразие корковых структур складывается из особенностей клеточного строения коры, наличия большего или меньшего числа смешанных участков и местных модификаций, из вариантов соотношения борозд и извилин с цитоархитектоническими полями, из различия размеров поверхности и распределения отдельных областей и полей, из особенностей строения нейронов. Все это хотя и не дает еще нам права говорить о типах корковых структур, о типах строения мозга, но все же свидетельствует о наличии индивидуальной вариабельности архитектонических полей и структуры нейронов коры мозга человека» (С. А. Саркисов и Н. С. Преображенская. Индивидуальная вариабельность структурных особенностей коры мозга человека. «Журнал высшей нервной деятельности», 1961, вып. 5, стр. 812). «Особенно большая вариабельность отмечается в филогенетически новых областях коры, участвующих в осуществлении сложных, специфически человеческих функций» (там же. Курсив мой. — Д. Д.). И, наконец: «Наличие индивидуальной вариабельности в структуре коры мозга человека, органе высшего анализа и синтеза, устанавливающего связь организма со средой, можно рассматривать как одну из особенностей материальной основы индивидуальных свойств высшей нервной деятельности человека» (там же. См. также по этому вопросу С. А. Саркисов. Очерки по структуре и функции мозга. М., 1964).
Этот вывод С. А. Саркисова и Н. С. Преображенской весьма показателен. Структурные различия необходимо обусловливают и выражают функциональные различия, о чем свидетельствует весь опыт эволюционной (сравнительной) морфологии и физиологии. Думать, что морфологические особенности мозга данного индивида безразличны для функционирования этого мозга, — значит отрицать принцип единства функции и структуры и эволюционный принцип вообще. Генетические структурные особенности мозга данного индивида должны в существенной мере определять те онтогенетические структурные особенности его мозга, ускользающие пока еще от прямого анализа, которые непосредственным образом ответственны за психологические особенности данного индивида. В пользу такого заключения говорит множество веских фактов и доводов современной науки(Примечания [5]).
Мы наблюдаем чрезвычайное разнообразие человеческих личностей, составляющих общество. Это разнообразие требует объяснения. Поскольку нас интересуют причины психологических различий в их максимально широких характеристиках и так как еще со времен Гиппократа психические явления и свойства связываются с деятельностью головного мозга, вполне логично сопоставление личностных различий с индивидуальными структурно-функциональными различиями головного мозга. Нейроморфология, как это было показано, установила факт исключительного многообразия структурных различий головного мозга, но она еще не в состоянии коррелировать их с психологическими различиями. И это понятно, так как визуально фиксируемые структурные различия, которые пытается выделить и классифицировать современная нейроморфология, лишь весьма опосредствованно определяют специфические особенности той поистине грандиозной нейродинамической архитектоники, строящейся и преобразующейся в головном мозгу личности в течение всей ее жизни, которая представляет собой историю личности, ее психическое развитие и, следовательно, ее психические особенности.
Подчеркнем еще раз, что всякий объект, именуемый мозговой структурой, есть функционирующая система (такого рода структурный подход не имеет ничего общего со старым психоморфологизмом). Поэтому правомерно связывать определенное структурное многообразие с соответствующим функциональным многообразием, хотя последнее и неравнозначно первому. Нейроморфология является по преимуществу эмпирической дисциплиной, она делает свои заключения на основе визуально фиксируемых общностей и различий. Этот визуальный метод классификации и систематизации не охватывает динамических отношений между выделенными с его помощью элементами, хотя и создает необходимую пропедевтику для понимания такого рода динамических, то есть нейродинамических, отношений. Однако по мере проникновения в более глубокие микроструктурные уровни исследования морфологическое и функциональное описания объекта все теснее сближаются (мы имеем в виду электронно-микроскопическую нейроморфологию. особенно достижения в области изучения синаптических отношений).
Результаты, полученные за последние годы электронно-микроскопической нейроморфологией, усиливающей свое сотрудничество с биохимией и цитогенетикой (и, разумеется, с нейрофизиологией, ряд отраслей которой буквально сливается с микроморфологическими исследованиями мозгового субстрата), позволяют сделать следующее весьма вероятное обобщение: по мере перехода на все более глубокий микроуровень мозговой организации количество индивидуальных структурных различий пропорционально возрастает (то есть на синаптическом и субнейронном уровне оно будет значительно большим, чем на нейронном, и т. п.). Это отражает переход от видовых характеристик к индивидным характеристикам, от генетически данных индивидуальных особенностей к их онтогенетическим трансформациям.
Хранимая личностью информация, выражающая ее жизненный опыт, свойственные ей особенности эмоциональной и интеллектуальной оперативности, все ее высшие психологические регистры так или иначе фиксированы в ее головном мозгу, воплощены в специфической организации мозговых систем, подсистем и элементов. Эта специфическая организация есть нейродинамическая организация, включающая нижележащие уровни организации вплоть до молекулярного. Она есть своего рода производная от генетически заданных церебральных особенностей личности и ее, если так можно сказать, социально-биографической траектории (то есть того персонального комплекса внешних воздействий, взаимодействий, который составляет жизненный путь данной личности).
Нейродинамическая организация (включающая в себя в снятом виде биохимический структурный уровень) представляет то описание материальных структур и процессов головного мозга данного человека (правда, это описание носит еще весьма абстрактный характер), которое в принципе может быть адекватно психологическому описанию личности (разработанному несоизмеримо конкретнее). Аналогично понятие нейродинамической системы определенного класса адекватно понятию соответствующего психического явления (например, переживаемого мной сейчас образа дерева). Отказавшись от попыток нейродинамической интерпретации любых психологических определений человека, мы должны отказаться и от фундаментального принципа науки и материалистической философии: «психика есть функция мозга».
Несмотря на то, что сейчас мы еще стоим у самого начала долгого пути к указанной цели и слабость современной науки здесь очевидна, весь ее многовековой опыт и особенно достижения последних десятилетий настоятельно свидетельствуют о том, что психологические определения человека (используя терминологию Э. Ильенкова) имеют свою действительность, свое бытие именно «в системе нейродинамических структур головного мозга». Это та «книга», в которой они записаны. Правда, мы еще не научились ее читать. Но естествознание знает уже часть азбуки, оно учится ее читать, и не следует мешать этому.
Мы убеждены и в том, что дальнейшие исследования индивидуальных структурных различий головного мозга (особенно на микроуровне), вооружение нейроморфологии математическими методами позволят создать теоретически обоснованную типологию указанных индивидуальных различий. Это приведет к установлению корреляций между нею и типологией психологических индивидуальных различий (которая, кстати, также разработана еще крайне слабо).
Пока же нейроморфология дает лишь смутные намеки на существование такого рода корреляций. Это обстоятельство могло бы послужить Э. Ильенкову каким-то поводом (учитывая абстрактность его суждений и их отвлеченность от достижений современного естествознания) для утверждения, что мозг гения ни в чем существенно не отличается от мозга идиота. Но Э. Ильенков не станет отрицать, что мышление гения есть функция мозга гения, а мышление идиота, если его можно назвать мышлением, есть функция мозга идиота. Какой выход может быть найден из этого противоречия? Никакие ссылки на общественную среду, социальные условия и т. п. не помогут, так как дебил, помещенный в любую обстановку, подвергнутый любым благотворным воздействиям общественной среды, все равно, к сожалению, останется дебилом.
В равной мере апелляция к социальной среде и действию даже исключительных внешних факторов не способна сама по себе объяснить происхождение гения. Чему обязан Моцарт своими гениальными музыкальными способностями? Генетической случайности? Условиям общественной среды, упорной работе над собой? Удачному стечению жизненных обстоятельств и вдумчивому наставнику? Но в каких бы общественных условиях мы с вами ни находились, как бы упорно ни работали над собой и каких бы хороших наставников ни имели, из нас с вами все равно вряд ли вышел бы Моцарт. Все эти факторы, несомненно, очень существенны, но сами по себе недостаточны для того, чтобы возник гений. И поэтому личностные особенности Моцарта, связанные прежде всего с его высочайшей музыкальной одаренностью, нельзя объяснить без ссылки на анатомо-физиологические особенности его мозга. Но того же требует объяснение оригинальности всякой личности.
Мы не собираемся ни в коей мере умалять роль общественной среды в целом и влияние отдельных социальных факторов на формирование психики человека, психического склада личности. Мы выступаем, во-первых, против отказа учитывать роль естественного фактора (того, что дано человеку от рождения) в указанных процессах и, во-вторых, против чрезмерного, взаимоисключающего противопоставления общественного и естественнонаучного аспектов исследования, поскольку это противоречит реальным тенденциям развития научного познания.
Э. Ильенков пишет, например: «Способность активно воспринимать окружающий мир в формах человечески развитой чувственности не есть (в отличие от физиологии) дар матушки-природы, а есть культурно-исторический продукт» (цит. работа, стр. 54).
Как видим, здесь «физиология» человеческого мозга необоснованно зачисляется в категорию чисто биологических явлений и жестко противопоставляется формам психической деятельности человека. Но ведь сам человеческий мозг есть социально-исторический или, если хотите, культурно-исторический продукт. Все нейродинамические (то есть физиологические) отношения, ответственные за специфически человеческие психические явления, опосредствованы социальными факторами, формируются и реализуются только на их основе. В высшей степени нелогично рассматривать процесс мышления данного человека как социальный продукт, но не считать таковыми те формы объективных изменений в его головном мозгу, которые представляют собой нейродинамическую основу процесса мышления. Ведь эти формы нейрофизиологических изменений есть специфически человеческое качество, они не свойственны животным.
Указанные логические неувязки — закономерное следствие такого способа теоретического мышления, для которого системы понятий, образованные различными, но близкими плоскостями анализа, как бы являются окостеневшими в своей взаимной отчужденности. Именно такой способ теоретизирования приводит к разрыву общественного и естественнонаучного аспектов исследования и, в частности, к отрицанию психофизиологической проблемы. По существу, мы сталкиваемся здесь с необходимостью обсуждения вопроса о способах и пределах абстрагирования в ходе теоретического освоения объекта, вопроса об историческом становлении объекта познания, о допустимых ракурсах его расчленения и последующего синтеза. Это особый и очень сложный вопрос. Поэтому мы ограничимся несколькими замечаниями, которые в данном контексте кажутся нам уместными.
Теоретик, искусно владеющий скальпелем анализа, склонен слишком усердно пользоваться этим орудием. Занимаясь мысленным препарированием объекта, он порой забывает об осторожности. В результате мы получаем такие препараты объекта, которые нередко выдаются за единственно возможные. При этом как-то стушевывается то диалектическое обстоятельство, что допустимо множество способов расчленения объекта и что данный препарат позволяет нам адекватно освоить лишь определенную его грань. Разумеется, конкретный способ расчленения объекта в значительной мере есть функция от уровня научного познания и общественной практики, который, если так можно выразиться, детерминирует в общих чертах панораму объекта или, точнее, динамизм этой панорамы (иное расчленение объекта познания есть в строгом смысле изменение его самого и ведет к нарастанию противоречий в сложившейся системе понятий).
История науки знает, конечно, немало классических препаратов, сделанных гениальной рукой, по которым изучают природу многие десятилетия. Однако рано или поздно наступает время, когда явственно обнаруживается их ограниченность. Гносеологический опыт предостерегает от канонизации даже таких теоретических препаратов, которые блестяще подтверждались практикой, ибо чем полнее разработана теория, тем полнее созревает она для самоотрицания в более широком теоретическом синтезе, становясь лишь частным случаем новой теории. Это относится не только к формализованным теориям, но и к тем теоретическим представлениям, которые построены на фундаменте неформализованного языка, свойственного подавляющему числу отраслей знания, изучающих живую природу и общественные явления. Правда, здесь указанные сдвиги проявляются не столь резко и однозначно, как в формализованных областях знания, и до поры до времени могут допускать различные истолкования.
Однако, несмотря на это, процесс углубляется, происходит смещение и размывание некогда жестких границ между разными системами понятий, умножается число логических переходов между ними, преобразующих постепенно эти системы в целом и подготавливающих формирование новой системы понятий. Указанные процессы связаны обычно с проникновением методов и принципов фундаментальных научных дисциплин в вышестоящие этажи знания. Мысля классическими препаратами и преклоняясь перед авторитетом их гениальных создателей, до некоторого критического момента иные теоретики не реагируют на новейшие движения научного познания. Достаточно вспомнить, сколько времени и усилий понадобилось, чтобы преодолеть искусственные препоны, возведенные таким образом на пути проникновения методов физики в биологию. Но ведь аналогичные препятствия все еще старательно чинятся на пути проникновения понятий и методов ряда естественных наук в классические сферы общественных дисциплин. И это касается прежде всего использования достижений и принципов комплекса естественных наук, исследующих головной мозг и его человеческие функции, в науках о человеке. Указанные искусственные препятствия отсекают от наук о человеке и психофизиологическую проблему, что отнюдь не способствует ее актуализации и успешной многосторонней разработке.
Специфически человеческая физиологическая деятельность мозга есть в такой же мере общественный продукт, как и специфически человеческая психическая деятельность. Но этого нельзя понять, если пользоваться препаратами XIX века, употребляя термины «физиологическое» и «мозг» в том содержании, которое придавал им, например, Л. Фейербах.
Когда мы говорим о влиянии факторов общественной среды на психику человека и о том, что человеческая психика формируется только под их воздействием, то следует объяснить, какие изменения вызывают эти факторы в головном мозгу человека. Делать вид, что такое объяснение излишне, — значит либо покинуть позиции детерминизма, либо рассматривать мозг как некий пассивный отражатель, а психические явления как абсолютные копии внешних объектов, зависящие только от них и совершенно не зависящие от отражающего субстрата. Это и есть точка зрения механистического и созерцательного материализма, лишающая в конечном итоге психические явления качества субъективности.
Не будем голословны. Согласно Михайлову, дети, выросшие среди диких животных и попавшие снова в общество, не обнаруживают ни малейших следов человеческой психики. Ф. Т. Михайлов изображает дело так. будто мозг здесь ни при чем. «Эти ребятишки, — утверждает он, — по своей физиологической организации ничем не отличались от своих многочисленных, оставшихся среди людей сверстников» (Ф. Т. Михайлов. Загадка человеческого Я, стр. 183. Разрядка моя. — Д. Д.) (Примечания[6].). И хотя мыслить они не могут, у них, по его мнению, «и объем, и структура, и вес мозга — все человеческое» (там же).
Рассмотрим вначале фактическую сторону этих высказываний. Что касается объема и веса мозга, то сами по себе эти характеристики совершенно недостаточны для определения человеческого мозга. Обладая средними для человека весовыми и объемными показателями, мозг этих «ребятишек» является лишь по видимости человеческим. Что же касается структуры мозга, то она у детей, растущих среди животных, качественно отличается от структуры мозга нормальных детей. Это относится прежде всего к нейродинамической организации, но даже чисто морфологические характеристики будут здесь существенно различны. Специальными исследованиями установлено, что процесс формирования мозговых структур у животных заканчивается к моменту их рождения (это, например, хорошо показано на низших обезьянах работами И. А. Станкевич), тогда как у человека он продолжается и после рождения (см. Н. С. Преображенская. Структурные особенности коры и подкорковых образований зрительного анализатора в процессе развития. «Журнал невропатологии и психиатрии», 1966, вып. 8). Это продолжение формирования мозговых структур у человека после рождения связано с действием факторов социальной среды, и правомерно считать, что у детей, исключенных из общественной среды, указанный процесс если не затухает совсем, то существенно видоизменяется, ибо в постнатальном периоде он необходимо корригируется падающими на рецепторы воздействиями и способом поведения. Поэтому говорить, что такие дети по своей физиологической организации ничем не отличаются от своих нормальных сверстников, — значит не считаться с элементарными естественнонаучными фактами.
Возьмем теперь, так сказать, логическую сторону высказываний Ф. Т. Михайлова. Если мозг детей, выросших среди животных и являющихся, по существу, не людьми, а животными, ничем не отличается от мозга нормального человека, а психические функции их качественно различны, то отсюда вытекает, что качественные особенности психических функций, осуществляемых головным мозгом, целиком определяются внешними воздействиями и не зависят от организации мозга. Головной мозг — пассивный отражатель внешних воздействий, некая всюду себе тождественная восковая калька (но чем же тогда являются психические продукты мозга, как не абсолютной зеркальной копией внешних объектов). Здесь совершенно не остается места принципу активности, приложимому в полной мере уже к отражательной деятельности и поведению амебы. И хотя этот принцип красноречиво защищается Ф. Т. Михайловым на многих страницах его книги, все же он остается в его концепции чужеродным телом. «Организм в процессе жизнедеятельности всегда есть преломленная внешность, переработанная среда» (Ф. Т. Михайлов. Загадка человеческого Я. стр. 180), — именно этот тезис господствует в его концепции. И в равной мере из нее логически вытекает, что и личность есть всего-навсего преломленная, переработанная среда. Непонятно только, почему примерно одна и та же среда порождает такое поразительное разнообразие личностей, диаметрально противоположные характеры и склонности, несовместимые психологические свойства.
Этот кардинальный вопрос заслуживает подробнейшего и гораздо более основательного обсуждения. Мы хотим также подчеркнуть, что ответ на указанный вопрос не может быть достигнут без привлечения усилий представителей медико-биологических дисциплин, без исследования деятельности человеческого мозга как органа психики без настойчивого и тщательного интегрирования результатов, полученных в социальной и естественнонаучной плоскостях исследований.
Укажем здесь на чрезвычайно важные эксперименты Р. Сперри с разделением больших полушарий мозга и последующим обучением животного по каждому из них в отдельности. Обобщая результаты этих экспериментов, автор пишет, что «при надлежащих условиях теста, при независимом возбуждении и тренировке каждого полушария можно показать, что в отсутствии мозговых соединений каждое полушарие характеризуется своими собственными процессами восприятия и запоминания, то есть своей собственной познавательной или психической системой» (Р. Сперри. Упорядоченность функционирования в неупорядоченных структурах. В кн. «Принципы самоорганизации». М., 1966, стр. 352).
Для понимания общества как самоорганизующейся системы очень важно понимание его элемента — сознательно действующего индивида, представляющего собой, в свою очередь, самоорганизующуюся систему чрезвычайной сложности, поведение которой программируется именно в головном мозгу и обладает значительной степенью автономности по отношению к текущим воздействиям и к программам общества как системы в целом. Поэтому на современном уровне научного познания важно не только разграничивать общественный и естественнонаучный аспекты исследования, но и выявлять их взаимосвязи, взаимопереходы, стремиться к их интеграции.
Такого рода теоретическая и методологическая установка будет соответствовать одной из самых значительных стратегических целей научного познания, на которую указывал К. Маркс. Нам бы хотелось особенно выделить эту замечательно глубокую мысль К. Маркса, высказанную им в «Экономическо-философских рукописях»: «Сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком. Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание. Это будет одна наука» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. Госполитиздат, 1956, стр. 596).
Литература
1. Гельгорн Э., Луфборроу Дж. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966.
2. Ильенков Э.В. Об эстетической природе фантазии. // Вопросы эстетики. М., 1964. Вып. 6.
3. Маркс К. Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госполитиздат, 1956.
4. Михайлов Ф.Т. Загадка человеческого «Я». М., 1964.
5. Наука и жизнь. 1964. №9.
6. Пенфилд У. Психические явления, вызываемые электрическим раздражением коры больших полушарий // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. М., 1956. Т. VI. Вып. 4.
7. Пенфилд У., Робертс Л. Речь и мозговые механизмы. Л., 1964.
8. Преображенская Н.С. Структурные особенности коры и подкорковых образований зрительного анализатора в процессе развития. // Журнал невропатологии и психиатрии. 1966. Вып. 8.
9. Саркисов С. А., Преображенская Н. С. Индивидуальная вариабельность структурных особенностей коры мозга человека. Журнал высшей нервной деятельности, 1961, вып. 5, стр. 812.
10. Саркисов С. А. Очерки по структуре и функции мозга. М., 1964.
11. Сперри Р. Упорядоченность функционирования в неупорядоченных структурах. В кн. «Принципы самоорганизации». М., 1966.
Теоретик, искусно владеющий скальпелем анализа, склонен слишком усердно пользоваться этим орудием. Занимаясь мысленным препарированием объекта, он порой забывает об осторожности. В результате мы получаем такие препараты объекта, которые нередко выдаются за единственно возможные. При этом как-то стушевывается то диалектическое обстоятельство, что допустимо множество способов расчленения объекта и что данный препарат позволяет нам адекватно освоить лишь определенную его грань. Разумеется, конкретный способ расчленения объекта в значительной мере есть функция от уровня научного познания и общественной практики, который, если так можно выразиться, детерминирует в общих чертах панораму объекта или, точнее, динамизм этой панорамы (иное расчленение объекта познания есть в строгом смысле изменение его самого и ведет к нарастанию противоречий в сложившейся системе понятий).
История науки знает, конечно, немало классических препаратов, сделанных гениальной рукой, по которым изучают природу многие десятилетия. Однако рано или поздно наступает время, когда явственно обнаруживается их ограниченность. Гносеологический опыт предостерегает от канонизации даже таких теоретических препаратов, которые блестяще подтверждались практикой, ибо чем полнее разработана теория, тем полнее созревает она для самоотрицания в более широком теоретическом синтезе, становясь лишь частным случаем новой теории. Это относится не только к формализованным теориям, но и к тем теоретическим представлениям, которые построены на фундаменте неформализованного языка, свойственного подавляющему числу отраслей знания, изучающих живую природу и общественные явления. Правда, здесь указанные сдвиги проявляются не столь резко и однозначно, как в формализованных областях знания, и до поры до времени могут допускать различные истолкования.
Однако, несмотря на это, процесс углубляется, происходит смещение и размывание некогда жестких границ между разными системами понятий, умножается число логических переходов между ними, преобразующих постепенно эти системы в целом и подготавливающих формирование новой системы понятий. Указанные процессы связаны обычно с проникновением методов и принципов фундаментальных научных дисциплин в вышестоящие этажи знания. Мысля классическими препаратами и преклоняясь перед авторитетом их гениальных создателей, до некоторого критического момента иные теоретики не реагируют на новейшие движения научного познания. Достаточно вспомнить, сколько времени и усилий понадобилось, чтобы преодолеть искусственные препоны, возведенные таким образом на пути проникновения методов физики в биологию. Но ведь аналогичные препятствия все еще старательно чинятся на пути проникновения понятий и методов ряда естественных наук в классические сферы общественных дисциплин. И это касается прежде всего использования достижений и принципов комплекса естественных наук, исследующих головной мозг и его человеческие функции, в науках о человеке. Указанные искусственные препятствия отсекают от наук о человеке и психофизиологическую проблему, что отнюдь не способствует ее актуализации и успешной многосторонней разработке.
Специфически человеческая физиологическая деятельность мозга есть в такой же мере общественный продукт, как и специфически человеческая психическая деятельность. Но этого нельзя понять, если пользоваться препаратами XIX века, употребляя термины «физиологическое» и «мозг» в том содержании, которое придавал им, например, Л. Фейербах.
Когда мы говорим о влиянии факторов общественной среды на психику человека и о том, что человеческая психика формируется только под их воздействием, то следует объяснить, какие изменения вызывают эти факторы в головном мозгу человека. Делать вид, что такое объяснение излишне, — значит либо покинуть позиции детерминизма, либо рассматривать мозг как некий пассивный отражатель, а психические явления как абсолютные копии внешних объектов, зависящие только от них и совершенно не зависящие от отражающего субстрата. Это и есть точка зрения механистического и созерцательного материализма, лишающая в конечном итоге психические явления качества субъективности.
Не будем голословны. Согласно Михайлову, дети, выросшие среди диких животных и попавшие снова в общество, не обнаруживают ни малейших следов человеческой психики. Ф. Т. Михайлов изображает дело так. будто мозг здесь ни при чем. «Эти ребятишки, — утверждает он, — по своей физиологической организации ничем не отличались от своих многочисленных, оставшихся среди людей сверстников» (Ф. Т. Михайлов. Загадка человеческого Я, стр. 183. Разрядка моя. — Д. Д.) (Примечания[6].). И хотя мыслить они не могут, у них, по его мнению, «и объем, и структура, и вес мозга — все человеческое» (там же).
Рассмотрим вначале фактическую сторону этих высказываний. Что касается объема и веса мозга, то сами по себе эти характеристики совершенно недостаточны для определения человеческого мозга. Обладая средними для человека весовыми и объемными показателями, мозг этих «ребятишек» является лишь по видимости человеческим. Что же касается структуры мозга, то она у детей, растущих среди животных, качественно отличается от структуры мозга нормальных детей. Это относится прежде всего к нейродинамической организации, но даже чисто морфологические характеристики будут здесь существенно различны. Специальными исследованиями установлено, что процесс формирования мозговых структур у животных заканчивается к моменту их рождения (это, например, хорошо показано на низших обезьянах работами И. А. Станкевич), тогда как у человека он продолжается и после рождения (см. Н. С. Преображенская. Структурные особенности коры и подкорковых образований зрительного анализатора в процессе развития. «Журнал невропатологии и психиатрии», 1966, вып. 8). Это продолжение формирования мозговых структур у человека после рождения связано с действием факторов социальной среды, и правомерно считать, что у детей, исключенных из общественной среды, указанный процесс если не затухает совсем, то существенно видоизменяется, ибо в постнатальном периоде он необходимо корригируется падающими на рецепторы воздействиями и способом поведения. Поэтому говорить, что такие дети по своей физиологической организации ничем не отличаются от своих нормальных сверстников, — значит не считаться с элементарными естественнонаучными фактами.
Возьмем теперь, так сказать, логическую сторону высказываний Ф. Т. Михайлова. Если мозг детей, выросших среди животных и являющихся, по существу, не людьми, а животными, ничем не отличается от мозга нормального человека, а психические функции их качественно различны, то отсюда вытекает, что качественные особенности психических функций, осуществляемых головным мозгом, целиком определяются внешними воздействиями и не зависят от организации мозга. Головной мозг — пассивный отражатель внешних воздействий, некая всюду себе тождественная восковая калька (но чем же тогда являются психические продукты мозга, как не абсолютной зеркальной копией внешних объектов). Здесь совершенно не остается места принципу активности, приложимому в полной мере уже к отражательной деятельности и поведению амебы. И хотя этот принцип красноречиво защищается Ф. Т. Михайловым на многих страницах его книги, все же он остается в его концепции чужеродным телом. «Организм в процессе жизнедеятельности всегда есть преломленная внешность, переработанная среда» (Ф. Т. Михайлов. Загадка человеческого Я. стр. 180), — именно этот тезис господствует в его концепции. И в равной мере из нее логически вытекает, что и личность есть всего-навсего преломленная, переработанная среда. Непонятно только, почему примерно одна и та же среда порождает такое поразительное разнообразие личностей, диаметрально противоположные характеры и склонности, несовместимые психологические свойства.
Этот кардинальный вопрос заслуживает подробнейшего и гораздо более основательного обсуждения. Мы хотим также подчеркнуть, что ответ на указанный вопрос не может быть достигнут без привлечения усилий представителей медико-биологических дисциплин, без исследования деятельности человеческого мозга как органа психики без настойчивого и тщательного интегрирования результатов, полученных в социальной и естественнонаучной плоскостях исследований.
Укажем здесь на чрезвычайно важные эксперименты Р. Сперри с разделением больших полушарий мозга и последующим обучением животного по каждому из них в отдельности. Обобщая результаты этих экспериментов, автор пишет, что «при надлежащих условиях теста, при независимом возбуждении и тренировке каждого полушария можно показать, что в отсутствии мозговых соединений каждое полушарие характеризуется своими собственными процессами восприятия и запоминания, то есть своей собственной познавательной или психической системой» (Р. Сперри. Упорядоченность функционирования в неупорядоченных структурах. В кн. «Принципы самоорганизации». М., 1966, стр. 352).
Для понимания общества как самоорганизующейся системы очень важно понимание его элемента — сознательно действующего индивида, представляющего собой, в свою очередь, самоорганизующуюся систему чрезвычайной сложности, поведение которой программируется именно в головном мозгу и обладает значительной степенью автономности по отношению к текущим воздействиям и к программам общества как системы в целом. Поэтому на современном уровне научного познания важно не только разграничивать общественный и естественнонаучный аспекты исследования, но и выявлять их взаимосвязи, взаимопереходы, стремиться к их интеграции.
Такого рода теоретическая и методологическая установка будет соответствовать одной из самых значительных стратегических целей научного познания, на которую указывал К. Маркс. Нам бы хотелось особенно выделить эту замечательно глубокую мысль К. Маркса, высказанную им в «Экономическо-философских рукописях»: «Сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком. Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание. Это будет одна наука» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. Госполитиздат, 1956, стр. 596).
Литература
1. Гельгорн Э., Луфборроу Дж. Эмоции и эмоциональные расстройства. М., 1966.
2. Ильенков Э.В. Об эстетической природе фантазии. // Вопросы эстетики. М., 1964. Вып. 6.
3. Маркс К. Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Госполитиздат, 1956.
4. Михайлов Ф.Т. Загадка человеческого «Я». М., 1964.
5. Наука и жизнь. 1964. №9.
6. Пенфилд У. Психические явления, вызываемые электрическим раздражением коры больших полушарий // Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. М., 1956. Т. VI. Вып. 4.
7. Пенфилд У., Робертс Л. Речь и мозговые механизмы. Л., 1964.
8. Преображенская Н.С. Структурные особенности коры и подкорковых образований зрительного анализатора в процессе развития. // Журнал невропатологии и психиатрии. 1966. Вып. 8.
9. Саркисов С. А., Преображенская Н. С. Индивидуальная вариабельность структурных особенностей коры мозга человека. Журнал высшей нервной деятельности, 1961, вып. 5, стр. 812.
10. Саркисов С. А. Очерки по структуре и функции мозга. М., 1964.
11. Сперри Р. Упорядоченность функционирования в неупорядоченных структурах. В кн. «Принципы самоорганизации». М., 1966.
Примечания
[1] Разумеется, недопустимо смешивать, например, психологическую и гносеологическую плоскости исследования психики, игнорировать специфические особенности каждой из них. В равной мере следует строго учитывать отличие нейрофизиологической (и кибернетической) проблематики исследования психических явлений от собственно психологической. Несмотря на то, что нейрофизиологическая и психологическая плоскости исследования в ряде пунктов перекрещиваются и даже сливаются, каждая из них представлена такими системами понятий, которые оказываются преимущественно в отношениях дополнительности. Это обстоятельство справедливо подчеркивалось рядом ведущих современных психологов (Ж. Пиаже А. Н. Леонтьевым и др.).
[2] См. В. Д. Глезер. О физиологическом содержании понятия «зрительный образ». «Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова». М., 1965, т. XV, вып. 5. В этой статье, помимо собственных данных, автор приводит и обобщает результаты многочисленных исследований, позволивших сделать за последние годы большой шаг вперед в понимании мозговой организации зрительных процессов и, следовательно, в нейрофизиологической интерпретации зрительного восприятия.
[3] В этом плане большой интерес представляют эксперименты У. Пенфилда по раздражению слабым током во время операций на мозге различных участков височной коры. При этом наблюдались своеобразные психические реакции, «вспышки прошлого», значительно превосходившие по яркости обычные воспоминания (У. Пенфилд. Психические явления, вызываемые электрическим раздражением коры больших полушарий. «Журнал высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова». М., 1956, т. VI, вып. 4, см. также У. Пенфилд и Л. Робертс. Речь и мозговые механизмы. Л., 1964).
[4] Заметим, что эта работа содержит глубокие мысли о природе фантазии и вносит значительный вклад в понимание вопроса о соотношении форм художественной и теоретической деятельности.
[5] На это указывают, например, данные современных электроэнцефалографичесхих исследовании. Как подчеркивает Грей Уолтер, электроэнцефалограмма каждого человека столь же индивидуальна, как его подпись или отпечатки пальцев (см. Г. Уолтер. Живой мозг. М., 1966. гл. IX). В то же время отмечается большое сходство электроэнцефалографических показателей у монозиготных близнецов. Обобщая результаты своих исследований над монозиготными близнецами, из которых один или оба страдали шизофренией, Ф. А. Лейбович и Е. Я. Лившиц приходят к выводу, что в этих случаях «внутрипарное сходство биоэлектрических показателей в значительной степени генетически обусловлено» (Ф. А. Лейбович, Е. Я. Лившиц. Генетический аспект данных электроэнцефалографических и электрокардиографических исследований близнецов, страдающих шизофренией. «Генетика». 1967, № 2. стр. 123).
[6] Игнорируя психофизиологическую проблему и значение исследований головного мозга для понимания содержания и форм психической деятельности, Ф. Т. Михайлов и Э. В. Ильенков любят повторять, что мыслит не мозг, а субъект. Можно, конечно, принять и такое определение, если только оно не стремится посеять сомнение в правомерности абстракции мозга как органа психики и в целесообразности исследования этого органа для понимания его функций.
Между прочим, роль головного мозга как органа психики очень своеобразно выявляется у двухголовых животных; наблюдения за ними показывают, что каждая голова представляет как бы отдельную особь со своей совершенно особой психикой. Эти редкие явления (см. «Наука к жизнь», 1964, № 9, стр. 122), к сожалению, почти не исследованы и даже по-настоящему не систематизированы.
Ответ на статью Э.В.Ильенкова
Д. И. ДУБРОВСКИЙ (кандидат философских наук, доцент кафедры философии Донецкого мединститута, г. Донецк) По поводу статьи Э. В. Ильенкова «Психика и мозг» . ВОПРОСЫ ФИЛОСОФИИ, 1969, № 3
Статья Э. В. Ильенкова «Психика и мозг» (Вопросы философии, 1968, № 11),) явившаяся ответом на мою публикацию («Мозг и психика», «Вопросы философии», 1968, № 8), содержит такие полемические приемы и авторские установки, которые вряд ли могут способствовать максимально плодотворной дискуссии.
Э. В. Ильенков в начале и в конце своей статьи призывает читателя «самому решать, какая из двух теоретически исключающих друг друга позиций ему больше по душе». Но чтобы предлагать читателю выбор, нужно объективно представить позицию оппонента. Если же эта позиция изображается в сильно окарикатуренном виде, то как тогда следует понимать предложение Э. В. Ильенкова сделать выбор?
Прежде всего мне бы хотелось настоятельно подчеркнуть, что Э. В. Ильенков искусно смещает плоскость спора. В своей статье я попытался обосновать актуальность разработки психофизиологической проблемы на нынешнем этапе развития науки и в этой связи критиковал взгляды Ф. Т. Михайлова и Э. В. Ильенкова, согласно которым вопрос об отношении психических, субъективных явлений к деятельности мозга — это псевдопроблема. Я отмечал, что на современном уровне научного знания психофизиологическая проблема выступает «как задача исследовании нейродинамического кода субъективных явлений, как задача познания специфических закономерностей информационных процессов в головном мозгу человека» (Вопросы философии, 1968, № 8, стр. 126). Э. В. Ильенков же в своем ответе сделал главным предметом полемического натиска тезис, по которому все психические свойства личности, ее умонастроения и теоретические взгляды следует непосредственно «выводить» из анатомо-физиологических особенностей ее головного мозга.
Такое смещение предмета дискуссии сразу же предрешает ее малопродуктивный результат, ибо указанный тезис, которого я нигде и никогда не выдвигал, заведомо вульгаризирует проблему и без особого труда сможет быть отклонен. И не стоило тут затрачивать столько усилий и пускать в ход такой арсенал средств, вплоть до эмоционально-художественных, как это мы видим в статье Э. В. Ильенкова.
Что же касается той постановки вопроса об отношении психических явлений к деятельности мозга, которая предлагалась мною для обсуждения, то об этом Э. В. Ильенков говорит буквально в нескольких фразах, хотя и достаточно определенно. Он подчеркивает, что необходимо строжайше различать понятие «нормы» в медицинском и социальном смысле, не спутывать одно с другим. «Из-за наличия этой путаницы, — отмечает он, — и встает, собственно говоря, теоретическая проблема отношения мозга к психике» (там же, стр. 151). Сказано ясно: если бы некоторые авторы тут не путали, то и проблемы не было бы (проблема, возникающая вследствие путаницы понятий, есть псевдопроблема), и это все. Мой оппонент не находит нужным обратиться к современным материалам нейропсихологии, нейрофизиологии и целому ряду смежных с ними дисциплин, цели и значительные достижения которых как раз свидетельствуют об актуальности многоплановых исследований в области психофизиологической проблемы. Он всюду, что весьма характерно для его стиля, говорит от имени Науки (с большой буквы). Но такого рода абстрактные ссылки на науку вообще не могут рассматриваться в качестве аргумента.
Категорически отрицая психофизиологическую проблему в ее современной постановке, Э. В. Ильенков не приводит ни единого строгого довода в пользу своей позиции, а постольку по главному вопросу дискуссия у нас, к сожалению, не состоялась.
При обсуждении психофизиологической проблемы в моей статье подчеркивалась необходимость учета генетических факторов в развитии личности (я опирался в данном случае на исследования по генетике человека). Именно эти моменты подверглись особенно резким нападкам со стороны Э. В. Ильенкова, большая часть статьи которого посвящена обоснованию решающей роли социальной среды в формировании личности, чего я не собирался отрицать. Но Э. В. Ильенков опять-таки весьма искусно создает видимость, будто я не признаю главенствующей роли социальной среды, придаю решающее значение в развитии личности генетическим факторам, и затем уже со всем блеском красноречия обрушивается на эти сформулированные им же положения.
Здесь Э. В. Ильенков снова нарушает правила ведения научного спора, ибо представляет смысл моих утверждений в сильно гипертрофированном виде: я утверждал, что генетические факторы играют существенную роль в формировании личности; мне же приписывается утверждение о решающей роли генетических факторов в формировании личности.
Несмотря на такой явно недозволенный в научном споре прием, я все же думаю, что по этому вопросу у нас с Э. В. Ильенковым дискуссия состоялась. Отрицая решающую роль генетических факторов в формировании личности, Э. В. Ильенков со всей определенностью отрицает вместе с тем и тезис о существенном участии генетических факторов в формировании личности. Он утверждает, что все люди имеют одинаковые исходные возможности в отношении развития своих способностей. По его мнению, «талантливым становится любой человек с биологически нормальным мозгом, если ему посчастливилось развиваться в нормальных человеческих условиях» (там же, стр. 151). «От природы все равны...» — пишет он и в своей новой работе (см. Э. В. Ильенков. Об идолах и идеалах. М., 1968, стр. 157). Как видим, наш оппонент решительно отстаивает принцип «человек есть tabula rasa». Однако указанный принцип, являвшийся в ряде отношений прогрессивным для XVIII века, совершенно несовместим с выводами современной науки (мы имеем в виду прежде всего генетику человека).
Современная генетика, подчеркивая чрезвычайно важную роль среды, вместе с тем на огромном фактическом материале показывает существенное значение наследственных факторов в развитии психических свойств личности. «Многие психические свойства, определяемые как основное настроение, жизненный тонус (включая и личный темп), мыслительная способность и способность к абстрактному мышлению, показали не только большее сходство между однояйцевыми близнецами, чем между двуяйцевыми, но и устойчивость в развитии от детского возраста до зрелых лет, несмотря на разобщение близнецов и иногда на очень сильную разницу в жизненном опыте» (К. Штерн. Основы генетики человека. М., 1965, стр. 551 — 552). Этот же автор, крупный современный специалист по вопросам генетики человека, обобщая результаты исследований однояйцевых близнецов, пишет следующее: «Поражающее сходство, почти идентичность, наследственно одинаковых близнецов-партнеров по психическим и физическим свойствам контрастирует с отсутствием какого-либо близкого сходства у генетически разных близнецов-партнеров и остается строгим доказательством того, что люди не рождаются одинаковыми физически или умственно» (там же, стр. 554).
Вступая в научный спор, Э. В. Ильенков обязан был критически проанализировать эти выводы современной генетики человека, привести противоречащие факты и контраргументы. К сожалению, наш оппонент считает себя свободным от такого рода обязанностей, для него, видимо, генетики вообще не существует, а есть только зловредные суждения Д. И. Дубровского, который «на стремящейся к нулю территории» собирается «держать оборону против наступающей на нее Науки» (Вопросы философии, 1969, № 11, стр. 147). Красиво сказано. Но ведь в серьезном научном споре ни изысканная образность речи, ни язвительная ирония и едкий сарказм не могут заменить деловой аргументации.
Э. В. Ильенков всюду говорит от имени «Науки», не позволяя себе нигде снизойти с этой возвышенной позиции до уровня тех конкретных наук, которые в лице тысяч своих представителей на протяжении десятков лет ведут кропотливые исследования роли генетических факторов в жизни человеческой личности. Э. В. Ильенков считает себя вправе решать эту проблему чисто умозрительно, так сказать, «философским» путем: если выводы генетики не вписываются в его философскую концепцию, тем хуже для генетики. Мы имеем уже вполне достаточный опыт такого рода философской активности со всеми вытекающими из нее последствиями. И странно, что этот опыт способен с такой легкостью игнорироваться.
Э. В. Ильенков не остается в замкнутой сфере теоретических изысканий и совершает регулярные экскурсы в социальную практику. По его убеждению, признание существенного значения генетических факторов в формировании личности подрывает принципы советской системы образования: «Единое, всеобщее, равное для всех политехническое образование — величайшее достижение нашего строя, и оно с разобранной нами точки зрения на мозг и психику тоже начало представляться кое-кому архаической и даже «вредной» затеей... Есть от чего прийти в задумчивость» (там же, стр. 155). Вот как оборачивается для нас дискуссия.
Но ведь равное образование еще не означает равных результатов образования. Видный советский специалист по вопросам медицинской генетики В. П. Эфроимсон выражает уверенность, что «генетике и педагогике предстоит вскоре найти общий язык» (см., сб. «Генетика: наука и практика», вып. II. М., 1968, стр. 54). Может быть, всеобщее, равное, политехническое образование должно все-таки учитывать врожденные факторы, чтобы стать еще более эффективным? Для Э. В. Ильенкова нет такой возможности: если отрицается исходная врожденная одинаковость всех, значит, отрицается и всеобщее, равное, политехническое образование — величайшее достижение социалистического строя. Не правда ли, странную логику желает приписать нам Э. В. Ильенков? Как говорится, «есть от чего прийти в задумчивость».
В моей статье обсуждался еще один принципиальный вопрос, тесно связанный с психофизиологической проблемой. Речь шла о понимании соотношения категорий «природного» и «социального» в области проблем становления и развития личности. В связи с этим я выступал «против чрезмерного, взаимоисключающего противопоставления общественного и естественнонаучного аспектов исследования, поскольку это противоречит реальным тенденциям развития научного познания» (Вопросы философии, № 8, стр. 132). Я отмечал, что нынешний этап развития научного познания характеризуется энергичным проникновением принципов и методов фундаментальных дисциплин в вышестоящие этажи знания и что опыт последних двух десятилетий ясно показал несостоятельность тех искусственных препятствий, которые столь часто возводились на пути проникновения методов физики и химии в биологию. «Но ведь аналогичные препятствия, — подчеркивалось в моей статье, — все еще старательно чинятся на пути проникновения понятий и методов ряда естественных наук в классические сферы общественных дисциплин. И это касается прежде всего использования достижений и принципов комплекса естественных наук, исследующих головной мозг и его человеческие функции, в науках о человеке» (там же, стр. 133).
Такова моя позиция, акцентирующая внимание на тех сложных интегративных процессах, которые усиливаются в системе современного научного знания и ведут к постепенному преобразованию его категориальной структуры.
Элементарные нормы опровержения требуют, чтобы оппонент, объявивший указанную позицию несостоятельной, обратился к анализу современной системы научного знания, реально существующих взаимоотношений социальных и медико-биологических дисциплин (или хотя бы к свидетельствам специалистов, изучавших эти вопросы) и привел убедительные аргументы. Однако мой оппонент и здесь остается верным своему стилю. Он ополчается на мою позицию во всеоружии художественных доспехов и сразу сокрушает ее в прах. Вот как это делается: «Д. И. Дубровский пишет, что в настоящее время «происходит смещение и размывание некогда жестких границ между разными системами понятий, умножается число логических переходов между ними, преобразующих постепенно эти системы в целом и подготавливающих формирование новой системы понятий (стр. 133). Да, — продолжает Ильенков, — такое «размывание» наблюдаешь часто. И особенно на границах, отделяющих «социальное» от «естественно-природного». А в результате вместо все более и более четкого обозначения границы — точки перехода одного в другое — получается какая-то невообразимая диффузия приблизительных представлений, которая происходит тем быстрее и легче, чем более расплывчатыми делаются эти представления. В итоге все превращается в кашу по обе стороны границы. Трудно назвать эту кашу «более широким теоретическим синтезом» (Вопросы философии, 1968, № 11,стр. 149).
Я должен принести извинения читателю за столь длинную выдержку. Но из нее хорошо видно, как аргументирует мой оппонент. Он изображает дело так, будто размывание границ между социальными и естественнонаучными дисциплинами — это дело рук некоторых заплутавших теоретиков, а не реальный и закономерный процесс (который, разумеется, нельзя запретить «философским» декретом).
Это реальное положение дел в современном научном знании, к сожалению, не интересует Э. В. Ильенкова и ни к чему его не обязывает. Он настойчиво и неукоснительно проводит жесткую дихотомию «природное—социальное», исходя из неких раз навсегда заданных априорных принципов (категории «природного» и «социального» у него выступают как самодовлеющие сущности; их содержание ни в коей степени не обусловлено реальным развитием комплекса социальных и естественных наук). Процессы взаимопроникновения социальных и естественных наук есть, с этой позиции, нечто недозволенное («невообразимая диффузия», «каша»). Границы должны быть на замке. Проникновение методов естествознания в область социальных дисциплин — это чуждая им контрабанда. А нарушителей границ надобно предавать в руки экзекутора, дабы неповадно им было впредь.
К сожалению, мой оппонент при обсуждении указанных вопросов совершенно обходит выдающееся по своему методологическому значению для современной науки положение К. Маркса: «Сама история является действительной частью истории природы, становления природы человеком. Впоследствии естествознание включит в себя науку о человеке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в себя естествознание: это будет одна наука» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. Госполитиздат, 1956, стр. 596). Обрисованная К. Марксом стратегическая перспектива научного познания играет первостепенную роль в понимании происходящих сейчас интегративных процессов между различными областями научного знания. Основательное философское исследование этих процессов должно способствовать, в частности, более эффективному планированию развития науки и явится необходимым условием разрешения ее узловых методологических проблем.
Жесткая альтернатива: «или природное, или социальное», выступающая у Э. В. Ильенкова в качестве незыблемой философской установки при решении всех проблем формирования и развития личности, явно игнорирует происшедшие за последние десятилетия заметные преобразования в категориальной структуре научного знания. В методологическом отношении эта жесткая альтернатива обнаруживает свою несостоятельность с первых же шагов размышления над проблемой связи психики человека с деятельностью мозга. И это хорошо демонстрирует нам сам Э. В. Ильенков. У него выходит, что мышление, воображение и т.п. психические способности индивида суть социальные явления, а мозг индивида (который немыслим вне его человеческих функций) есть природное явление. Моя мысль есть социальное явление, а мозговой нейродинамический код этой мысли есть явление не социальное, а природное. Искусственность подобных установок, их теоретическая несостоятельность слишком очевидны.
Согласно Э. В. Ильенкову, мозг человека — это природный орган, из которого социальная среда полновластно лепит что угодно; мозг — это пассивное и одинаковое у всех новорожденных «природное тело», а социальная среда — всемогущий ваятель. «Природа, — пишет он, — создав мозг кроманьонца, сделала все, что могла, и сделала хорошо: создала чудесный орган, способный ко всему... А уж какое именно употребление мы из этого чудесного дара природы сделаем, это зависит от нас, и только от нас самих...» (Вопросы философии, 1068, № 11,стр. 153).
Вот как все, оказывается, просто. Решающая роль социальной среды трактуется моим оппонентом не в том смысле, что социальная среда есть необходимое условие, вне которого формирование и развитие личности невозможны (именно так я понимаю решающую роль социальной среды), а в том смысле, что абсолютно все свойства каждой реальной личности полновластно детерминируются только социальной средой и ничем другим (см. там же, стр. 149).
Приписывая мне решающую роль генетических («природных») факторов, то есть генетических случайностей в формировании и развитии личности (см., например, там же, стр. 154), чего я нигде и никогда не утверждал, сам Э. В. Ильенков впадает в крайность, отдавая личность на все «100%, а не на 90 и даже не на 99 %» (см. Вопросы философии, 1968, № 11, стр. 149), во власть социальной случайности. Ведь персональный комплекс социальных воздействий, достающихся каждой реальной личности хотя бы в первые двадцать лет ее жизни, неперечислим и непредсказуем в полном объеме. А это значит, если следовать логике Э. В. Ильенкова, что никакие самые благоприятные условия, созданные данной личности, не могут нам гарантировать желаемых результатов.
Получается, что наш оппонент утверждает то, что им фактически отрицается. Таково одно из следствий абстрактного подхода к пониманию решающей роли социальной среды в становлении и развитии личности.
При всем этом статья Э. В. Ильенкова отличается крайне высокомерным и снисходительным тоном. Можно было бы извинить автору не только его нравоучительность, но и его намеки на идеологическую несостоятельность критикуемой им позиции. Но нельзя пройти мимо того, что он сплошь и рядом нарушает элементарные правила ведения научного спора, а этого не может прикрыть никакой эмоционально-образный камуфляж.
Нехитрый метод: исподволь трансформировать мысль оппонента в абсурд или в явно примитивное, несостоятельное суждение, выдать это за мысль оппонента и затем разделаться с ним одним ловким ударом. Вот образец: «Д. И. Дубровский почему-то связывает феномен активности только (!) с генетически-врожденными (по старой терминологии — априорно данными) формами работы мозга» (там же, стр. 149).
Приписав мне эту явно невежественную мысль, мой оппонент сокрушает ее тотчас же одним махом, не забывая, разумеется, при этом выставить перед читателем своего теоретического противника если и не круглым невеждой, то по крайней мере теоретически некомпетентным лицом. Он продолжает: «И если это так, то муравей гораздо «активней», чем мартышка, а мартышка гораздо «активней», чем человек... В качестве естественно-природного, биологического существа Человек обладает этим достоинством в его максимуме, а муравей — в минимальной мере. Это научно удостоверенный факт, и странно, почему Д. И. Дубровский, упрекающий своих оппонентов в невнимании к данным науки, про него забыл» (там же, стр. 150). Дальнейшие комментарии здесь вряд ли нужны. Добавим только, что никто из серьезных ученых никогда не связывал феномен человеческой активности только с генетическими факторами, и нужно иметь большую смелость, чтобы приписать без обиняков эту очевидную нелепость своему теоретическому противнику.
Э. В. Ильенков пытается приписать мне стремление «превращать нейрофизиологию в орудие фуркации и селекции младенцев» (там же, стр. 148), настойчиво создает впечатление, будто мне импонирует некая «веселенькая “модель” общества» (там же, стр. 150). Весьма искусно деформируя мои высказывания, он навязывает мне мысль, что биологически врожденные особенности личности являются «единственной гарантией ее сохранения» (там же, стр. 152). «А иной гарантии Д. И. Дубровский и не обещает» (там же). Мой оппонент изображает дело так, будто я «начисто забыл» о сложном и конкретно-историческом характере социальной среды и что в этом отношении у меня «тут свалено в кучу все» (там же, стр. 153), и т.д. и т.п.
Можно было бы продолжить перечень подобных полемических «приемов», используемых моим оппонентом, но это заняло бы много места. А постольку «лучше поставить пока точку и предоставить читателю самому решать...» (там же, стр. 155). Но заметим в заключение: вряд ли полезно для научной дискуссии, когда оппонент мыслит ее в виде полемического ринга, ступив на который он использует любые приемы, чтобы нокаутировать своего теоретического противника, надеясь, видимо, на снисходительность или даже на попустительство со стороны судей и публики.